good morning fuck.

«I’ve made mistakes, But I’m not haunted, Because your love gives me the strength».

###

Черная-пречерная ночь проливается сквозь пальцы, пропитывает белоснежные края футболки, стекает на плавящийся в свете фонарей асфальт, пачкает обувь. Чимин не сводит глаз с Чонгука, готового в любой момент упасть без сил: он терпит, подавляет в себе ощущение изнеможения. Все беды ушли вслед за пробуждением Чимина, вслед за неподтвержденным диагнозом, и Чону сейчас очень-очень хочется выдавить из себя счастливую улыбку, но получается только жалобная… — Мне все еще не верится… Я не болен, — поднимая взгляд к беззвездному небу, Чимин утомленно зевает и сует замерзшие ладошки в карманы своей толстовки. — Поверю только завтра, — скептически изогнув бровь, брюнет переступает с ноги на ногу и не сразу замечает осуждающий взгляд Чимина. Он жжется на щеке, нельзя не почувствовать его. — И перестань относиться к Хироки-сану с подозрением! Если бы не он, я бы и дальше жил в неведении. — Я ему верю, успокойся. Просто не одобряю эти его тесты-хуесты. Хироки-сан, задержавшись, выходит из здания больницы и первым делом замечает неестественно шатающегося Чонгука. А ведь он предупреждал, что лучше поспать хотя бы часок, чем заниматься заливанием в себя автоматного кофе. — Выглядишь хреново, — с ходу заявляет доктор и самостоятельно открывает дверь перед глубоко вдыхающим свежий морской воздух Чонгуком. Парень пытается продышаться, но перебарщивает и доводит себя до головокружения — пошатнувшись, оказывается в руках Хироки-сана, который беспрекословно помогает брюнету залезть внутрь. — Я думал, что на воздухе станет получше, — растекаясь на сидении, Чон на секунду прикрывает глаза, но тут же резко открывает их, чувствуя, как моментально проваливается в сон. — Такое только с опьянением помогает, — фыркая, Хироки-сан дожидается, пока Чимин залезет в салон и затащит свою и чужую сумки. Стоит им троим оказаться взаперти, как самому старшему начинает казаться, что что-то явно не так. То ли голубки снова повздорили, то ли им обоим не нравится присутствие Хироки-сана. Такое вполне может быть, потому что Чимин в восторге точно уж не был, когда узнал, как в реальности проходил его тест. В сравнении, конечно, с истинным вариантом развития. — Чонгук, вбей адрес, — отмахиваясь от заполняющих голову мыслей, Сеиджи касается чонового плеча. Тот вздрагивает, не успев провалиться в дрему, и сразу же подтягивается к навигатору, пытаясь вбить адрес. Само собой, для желеобразного Чонгука — это ад. Сфокусироваться, попасть по нужным кнопкам, вспомнить точный адрес… Но он справляется, правда, тратит на все это приличное количество времени, с которым постепенно приближается рабочий день Хироки-сана. Охуенно, наверное, не спать 24 часа, а потом идти бодрячком на работу, но доктор на это отвечает пафосным: «Я еще и не такое умею». Что ж, Чимина подобный ответ вполне устроил, ну, а Чонгук к тому моменту уже пребывал в полусонном состоянии и нихера не осознавал, что происходит вокруг. . Не удивительно, что к концу «поездки» господина Чона уже даже сирена не могла поднять. Хироки-сану пришлось помогать Чимину, которому стыдно было самому просить помощи у доктора, словно он девчонка какая-то. Молча они дотащили довольно-таки тяжелого Чонгука до дивана в гостиной, решив, что не будут ломать себе позвоночники, поднимая Чона на второй этаж. Да и какая ему, собственно, разница, где спать? Здесь, в гостиной, даже лучше — Чимин раскладывает неприметный диванчик в роскошную полуторку и идет вытаскивать постельное белье, пока Хироки-сан в это время отпивается водой на кухне. — Спасибо, — с улыбкой махнув рукой, Сеиджи доходит до прихожей, всем своим видом показывая, что его можно и не провожать. — Вам спасибо, — Чимин благодарит в ответ на благодарность, осознавая, что без Хироки-сана ничего бы не получилось. Даже несмотря на его «вольности». — Не забудь про сегодня. И не пей ничего, что- — Влияет на работу головного мозга, — перебивает-продолжает за доктора Пак и поклоном прощается со старшим, которому, в общем-то, и сказать больше нечего. Чимин без подсказок знает, чего делать нельзя, а что можно. — До вечера. Да уж… До того самого, к которому даже морально не подготовишься… . Но Чимин пытается. Пытается забыть обо всем, наполняя себя заботами. Первый в списке: Чонгук. Розоволосый хен сначала присаживается на кровать рядом со своим парнем, а потом и вовсе решает прилечь. Бесстрашный малый. Где-то с десять минут Чимин тупо смотрит на умиротворенное лицо Чонгука. Никогда он не выглядел таким спокойным, как сейчас… А еще, знаете, Чимина никогда не интересовали такие подробности, как точное количество морщинок, поиск каких-то несовершенств кожи и подсчет мелких, почти что невидимых веснушек, родимых пятен и родинок. А у Чонгука, кстати, и правда есть конопушки — немножко на щеках и носу — ранее Пак этого не замечал, но сейчас, касаясь кончиками пальцев неидеальной кожи, Чимин понимает, насколько это нестандартно и мило. Неосознанно улыбаясь, хен подтягивается выше и укладывает голову на единственную подушку, приближаясь к лицу Чонгука еще ближе. Остается буквально несколько сантиметров между ними. До этого момента Чимин не замечал или не хотел замечать, что у Чонгука губы немного обветренные и наверняка кровятся, раз сейчас он обращает внимание на сухие ранки. Которые так и хочется… Чимин не впервые делает то, чего очень хочет, несмотря на внутреннее «не надо». Но именно сейчас он не оставляет для себя надежды на попятную, а уверенно посылает к хуям эти чертовы предрассудки! Да и о каких, блять, предрассудках может идти речь, когда пальцы дрожат и чуть ли не пылают, охваченные жаром, касаясь чужого лица… Чимин приближается медленно, смакует момент по максимуму, запоминает каждую деталь; подушка приятно шуршит, нарушая тишину, а дыхание учащается с каждым преодоленным миллиметром. Чимину определенно нужно убедиться, не ошибся ли он, перечеркнув в своих записях неожиданное признание… Их носы сминаются друг о друга: у Чонгука он горячий и немного скользкий от выделившегося жира, у Чимина же неестественно сух и с ледяным кончиком. Такие разные даже в мелких деталях, но все равно похожи. Как такое возможно? Вот и Чимину не ясно, да и думать вряд ли приходится, когда Чонгук так близко и бессознательно открыт. Инициатива целиком и полностью в руках Пака. Честно говоря, немного смешно. Поэтому Чимин и не сдерживает сдавленного смешка, когда высовывает свой язык и задевает кончиком нижнюю губу Чонгука. Наверное, Паку просто не хватает привычного принуждения, чтобы по максимуму завестись, однако сейчас ему почему-то не хочется дикого и безудержного — зато хочется скользнуть языком еще раз, теперь уже шире, обильнее смачивая обветренную губу своей густой слюной. А затем по верхней, по обеим, снова по нижней, вдоль и поперек, и постепенно ситуация перестает быть смешной. Забавной. Безобидной. Пак-фетишист, до этого смотревший на то, как его язык скользит по манящим устам, теперь тонет в ощущениях и погружает себя в ту самую ночь, которая скрепила их обоих с самого начала. Прикрыв глаза, Чимин не играется больше — целует по-настоящему, живет и дышит аналогично. Футболка задирается неприлично высоко, и Паку не сразу удается понять, что это делают его же руки. Снимая вещь полностью, Чимин прижимается своим горячим, немного выпирающим животом к рельефному чужому и остервенело налегает на Чона в поцелуе. Даже воздуха не успевает глотнуть и почти что задыхается, но резкий, врывающийся в рот поток горячего воздуха, буквально воскрешает Чимина. Чонгук будто не в себе: разрывает поцелуй и с трудом разлепляет глаза, чтобы посмотреть на бесстыжего парня напротив. Осуждающе и непонимающе. Вообще-то, знаете, Чону обидно, потому что Чимин боится вот так вот доминировать, когда они оба в сознании. Вот почему у них секса нормального не получается. Чимина отрезвляет тут же. Запутавшись ногами в простыне, он все же соскакивает с кровати, подбирая свою отброшенную к ногам футболку, и убегает в ванную комнату. Излюбленное, блять, место для таких трусов, как Пак Чимин. А он действительно испугался. И хотя Чонгуку не стоило так отталкивать от себя, Чимину так же не стоило переходить границы, зная, что Чону трудно в таком состоянии ответить… Так что они оба ошиблись.        Перевести дыхание удалось не сразу. Чонгук с диким головокружением и слабостью падает обратно на подушку, но засыпает только спустя десять минут, восемь из которых он охуевал. Чимин его лизал. В прямом смысле этого слова. А еще он разделся и… думал о продолжении? С едва ли живым Чонгуком, у которого изо рта, к слову, далеко не благоухает? Или Чимину так больше нравится? Надо будет, что ли, на заметку взять и не почистить зубы… Чимин же сидит на холодном бортике ванной и, обхватив себя за предплечья, самоуничтожается. Мысленно. Не то чтобы он жалеет о «поцелуе» и последующем беспределе (да, ему этого хотелось), но это определенно не самое верное решение — лезть к Чонгуку, когда он в таком состоянии. А тем временем у Пака уже шарики за ролики начинают заезжать от тупого одиночества в четырех абсолютно белоснежных стенах, словно он, блять, в психушку попал. Нужно снова занять себя чем-то, отогнать противоречивые мысли подальше. И, слава богу, что выход находится чуть ли не моментально. Пачка с краской, какая-то кисточка, кажется, строительная, ну да похер. Чимин позволяет себе выскользнуть из ванной комнаты, чтобы найти все принадлежности, ну и парижской фанерой пролететь мимо Чонгука, удостоверяясь в том, что он спит. Вернувшись обратно, Пак пододвигает к большому зеркалу невысокую светлую тумбочку и выставляет на нее миску для смешивания и, непосредственно, то, что нужно соединить. То бишь саму краску и бальзам-закрепитель. Доставая перед процедурой прозрачные перчатки и надевая их, Чимин начинает смешивание, превращая содержимое миски в светло-кофейную кашицу. Да-да, вы не очитались, Пакчим не собирается снова быть блондином. Он вполне себе уверенно схватил в магазине краску с пшенично-русым и сейчас, представляя себя в таком приятно-уютно-нейтральном цвете, понимает, что вот оно… Тот самый цвет, который он оставит, кажется, навсегда. И хватит с него глупых экспериментов, иначе на голове попросту волос не останется. На этот раз краску Чимин взял самую дорогую. Со всякими маслами для питательного ухода, без аммиака, с бутыльком охуенного бальзама в подарок. Даже потраченных денег не жалко. Но что самое крутое, так это то, что раньше Чимин не мог покрасить себя сам, потому что ему вечно не хватало количества, и в итоге не все пряди приобретали нужный цвет, а сейчас, тщательно смыв с себя остатки склизкой краски, Пак с уверенностью может сказать, что все получилось, как надо. Рассмотрев свои пока еще влажные волосы в зеркале, Чимин почти что готов взвизгнуть от радости, потому что YOU DID IT, MAN. Мать твою, наконец-то ему не нужно просить брата себя покрасить. Ведь теперь Пак понял, в чем залог успеха. Радость радостью, но текущая по прядям краска, пачкающая светлые домашние шорты, требует, как минимум, вмешательства полотенца, причем… Блять. Ну не белого же, Пакчим! Этого парня жизнь совсем не учит… Бросая испорченное белое полотенце с бежевыми разводами в стиралку, Чимин взъерошивает волосы, чтобы разбить склеившиеся масляной влагой пряди, и выходит из ванной комнаты, не забыв прихватить все, что нужно выкинуть после использования. Пяткой щелкая по выключателю (благо, он находится не в верху), Пак проходит на кухню, выкидывает мусор в корзину и надевает поверх тонкой футболки свою, оставленную на спинке стула толстовку. Чонгук все еще спит, более того, Чимин не знал, что этот парень еще и посапывает, причмокивая губами… мило так. Улыбку сдержать снова не получается. Заваривая себе кофе, русоволосый не сразу понимает, что ему нельзя такое пить. А это, оказывается, обидно. Пиздец как. И приходится Чимину вместо кофе с молоком пить просто молоко. Дабы не отчаиваться конкретно, Пак находит на полках корицу и клубничный сироп, а затем незамедлительно смешивает все это, превращая «просто молоко» в молочный коктейль. Решив встретить рассвет на прекрасной веранде, Чимин хватает с собой чонов ноутбук, вкусный, между прочим, молочный коктейль собственного приготовления, а также телефон и плед. Садясь в кресло-качалку и накрывая себя красной в черную клеточку тканью, Чимин кладет на стол все, кроме ноута — самое важное нельзя выпускать из рук. Как только система прогружается до конца, Пак, первым делом, включает скайп. Надеется, что контакт «Ким Тэхен» у Чонгука высветится зелененьким кружочком. Но пока что… все спят. Никого нет в сети. Что ж, Чимин не торопится. Сворачивая скайп, Паку вдруг приходит в голову полазать по папкам. Почему бы и нет? Они с Чонгуком уже встречаются и почти что потрахались, так что… (вот они — приоритеты, запоминайте, товарищи). Открывая старую добрую папку с личными фотками, Чимин еще разок просматривает кадры с Хосоком. Все же… не такой он и мудак. Сейчас, под другим углом, Пак вглядывается в Чона-старшего и видит в его влюбленном взгляде столько искренности, сколько в нем самом даже нет. Фотография с печально известным Лиеном хоть и выглядит счастливой, но будто бы обуглена по краям и вот-вот начнет превращаться в пепел. Прошлое нужно оставить в прошлом. Настоящему оно не должно мешать. Вздохнув, Чимин делает глоток теплого напитка и закрывает злосчастную папку, чтобы открыть другую… Намного хуже. Зачем Чонгук все еще держит на своем ноутбуке подобное — одному лишь ему известно. Чимин чуть не опрокидывает стакан с коктейлем, неудачно поставив его на стол, когда видит целых десять фотографий с каким-то красивым парнем, который целует ЕГО Чонгука в щеку. Безопаснее всего сейчас подумать, что это брат какой-нибудь, да вот только Чимин знает, что нет у Чона никаких братьев. Ни родных, ни сводных, ни двоюродных, ни троюродных… Получается, что этот «некто» с Чонгуком встречался. Ну… судя по количеству фоток. А самое, кстати, смешное, что практически все они сделаны в клубе. Есть, конечно, две-три фотографии в парке, осенью, и еще одна в переулке ночью (ромааантика), но, если так подумать, без ревности… ни на одной из них Гук не выглядит таким же счастливым, как с Чимином. И что вы думаете, Пак тут же начинает их сравнивать! Подносит к монитору ноута свои совместные с Гуком селфи и пытается найти совпадения, но… все тщетно. С другим парнем у Чонгука и улыбка натянута, и объятия, максимум, пьяные, а ответных поцелуев и подавно нет. Фальшь. Иллюзия. Отрезвляет. Ох как отрезвляет Чимина, который готов был вскипеть. Но одного он точно не оставит — спокойно, без истерики спросит, почему Чонгук не удаляет все эти фотки, и будь что будет, честное слово. Надоело уже молчать в тряпочку. Вспоминая про коктейль, Чимин по инерции тянется к нему, забывая, что поставил немного в другое место, и, конечно же, блять, задевает запястьем стакан, опрокидывая его на стол. Гад дэмн ит! Где был Чимин, когда раздавали аккуратность? А между тем рассвет подоспевает. И вместо того, чтобы встречать его, нежась под пледом, Чимин убирается, выдраивая стол и пол. Слава богу, что сам стакан не разбился, а то пришлось бы еще прозрачные осколки ходить искать. Подмерзая и потому натягивая плед повыше, до самой макушки, Пак и не слышит, как играет стандартная мелодия скайпа. Ноут преспокойно лежит себе на кресле, динамиками вниз, и разрывается от звонка. Впрочем, если звонивший не решит обидеться и уйти, то Чимин ничего не потеряет… И он не теряет. Потому что звонил Мин Юнги. А ему свойственно доебываться до своего брата изо всех сил. — О божечки! — восклицает Пак, замечая пропущенный от хена. Бросая тряпки, Чимин садится в кресло и, поерзав, принимая удобную позу, нажимает на значок с видеокамерой. Хочется увидеть Юнги, его заебаное, родное лицо, туманный взгляд, тонкую улыбку ярко-алых губ. И Чимин получает все это, когда видео по ту сторону включается… А еще он получает красноволосого парня в придачу, смутно напоминающего… ебтвоюмать, Ким Тэхена! Однако здравствуйте. — Чимин? — хрипло здоровается (?) Юнги и отодвигается в сторону, предоставляя Киму полную власть. Замявшемуся, брошенному в смятении, с виноватым взглядом и кривой улыбочкой на опухших губах. Наверняка целовались недавно, голубки. — Ты перекрасился? — не зная с чего начать, спрашивает Юнги за кадром, пока Тэхен тупит в прямом эфире, молча сверля русоволосого парня своим виноватым взглядом. — Как и вы, — наконец-то отвечает Чимин, переборов в себе за время молчания всю ту злость и обиду на Тэхена. На самом деле… Пак не считает его виноватым. — Чиминни, — неуверенно начинает Тэ, закусывая нижнюю губу, — прости меня, идиота. Правда… Мне очень стыдно. Я боялся сказать тебе про Юнги, ведь он — твой брат, а ты даже не знаешь, что он- — Гей? — хреново так разыгрывая удивление, Чимин ставит Тэхена в тупик. Получается, что он знал?! Хотя… если открыть глаза пошире, можно и не только такое заметить. — Так ты… Откуда? — Чонгук, — пожимая плечами, Пак неожиданно для себя вздрагивает, произнося это имя. Вот черт, это же насколько нужно было «вляпаться» в него, чтобы даже от имени чувствовать такое удовольствие?.. — Ух… — не зная, что ответить, Тэхен снова просто сверлит Чимина взглядом, надеясь, что он начнет первым. Но не для этого был начат разговор, и не Паку разгребать накопившееся за Тэхеном говно. Так, как поступил он — друзья не поступают. Однако… — Я понимаю, что снова нахожусь на волоске… И снова виноват. Очень сильно. Но пойми и ты меня — разве тебе было бы легко рассказать о таком? Хотя, думаю, ты знаешь, каково это, когда каждый день, каждый час и каждую минуту думаешь о запретном. Более того, мы ввязались в опасное дело, и я не мог не лгать тебе. Ради безопасности. Чимин внимательно слушает, не перебивая, хотя и хотелось несколько раз. А когда Тэхен заканчивает свой внушительный монолог, Паку ничего не остается, кроме как озвучить свой уже заранее готовый ответ… — Я доверяю Юнги. А Юнги, видимо, доверяет тебе. Вы даже спасли друг другу жизни. И я благодарен тебе за это. Так что заканчивай блеять, как побитый барашек, и прекращай уже смотреть на меня так, словно я ничего не понимаю в этой жизни, — улыбаясь, Чимин качает головой и продолжает, уточняя: — В следующий раз не бойся и звони мне. А на этот раз я тебя прощаю, дружище. Гора с плеч. Теперь Тэхен понимает, каково это. Не выдерживая такого напряженного окончания, Ким падает спиной на кровать позади и не сдерживает писка. Чимин видит на экране, как трясется от смеха (больше похожего на мини-истерику) его живот и как Тэхен чуть ли не стонет, обхватывая себя за плечи. Юнги прилетает тотчас, интересуясь состоянием парня, на что красноволосый несдержанно отвечает: — Я чуть не сдох, блять. Напряженно, пиздец! Юнги закатывает глаза и зыркает на экран, где Чимин с ухмылочкой сидит, а на лице его расцветают рыже-розовые лучики поднимающегося солнца. Пак выглядит свеженьким, а еще… Юнги все пытается понять, почему Чимин, который раньше мучился от утренних осложнений, не охвачен ими сейчас… Что-то определенно произошло. Разговор завязывается нешуточный. После того, как Тэхен признался в своей лжи — лукавить больше не хотелось. Но пришлось. Рассказав про тесты, Чимин обрадовал брата, сказав, что его болезнь лечится психологически, за исключением, конечно, мини-отростка в виде вегетососудистой дистонии. Также Пак поведал о том, что ему колоссально помог Чонгук, и именно он остановил череду приступов. Юнги, конечно, не смог удержаться и воскликнул «Я же говорил!», после которого теперь уже у Чимина появились вопросы. Оказалось, что Тэ с Юнги немножко поспорили: Тэхен утверждал, что другу помогает лечение в клинике и ощущения от путешествия, а вот Мин был уверен, что именно Чонгуку суждено было разрушить оковы болезни. Где бы они ни были, сколько бы у них ни было денег и связей. — Вы оба правы, вообще-то, — заключает Пак, дабы разорвать этот спор. Он мог бы рассказать сейчас обо всем, что дала ему Япония и Хироки-сан, но… пока что… нельзя. Из-за фальсификации. — Не стоит быть слишком уверенным в своей правоте, Юнги, — вздернув нос, отвечает Мину Тэхен и получает за это щелбан. — Ауч! — Не забывай: Юнги-хен, — замечает блондин, сверкая своей хитренькой ухмылочкой, которую Ким просто обожает. — Тебе так нравится эта приставка, Юнги-хен? — Тэ, давай не- — Ребят, у меня тут дела появились, в общем, удачи вам там, покеда! — быстренько ретируясь, Чимин позволяет новоиспеченной парочке остаться наедине. Вопреки всему, Пак не ощущает отвращения, хотя раньше точно бы взвыл и устроил кровавый переворот, узнав, что брат — гей, а лучший друг с ним же встречается (?). Сейчас, когда наступила новая эра, именуемая пансексуальной, Чимину все равно, кто с кем, как и почему — если они реально нравятся друг другу (а последний диалог подтверждает это), то неважно, какого партнеры пола. Скорее всего, Чимин всегда был таким, с самого начала. И поэтому главное для него — найти родственную душу. Чонгук… он и есть тот, кого так не хватало. . Чон Пиздюк спит как убитый. Честное слово. Даже страшно немного за него; теперь Чимин понимает, насколько сам пугал окружающих. В который раз проходя мимо спящего (?), Пак аккуратненько подставляет пальчик парню под нос, проверяя, дышит ли он там вообще. Дышит. Не зная, чем еще себя занять (готовкой не получится, потому что Чонгук может проснуться от аромата «ужина»), Чимин на свой страх и риск решает выйти на улицу. Прогуляться, может, купить что-нибудь. За прожитые в Японии дни Пак научился разговаривать с людьми на языке жестов и даже смог сам расплатиться в супермаркете. Так что купить пирожное он сможет, не сломается. Одеваясь в первую попавшуюся толстовку (мятую, между прочим) и единственные джинсы, Чимин пересматривает свою идею насчет пирожного, потому что задница… чертова задница не пролезает, блять, в штанишки! Какой там размер? Пятьдесят второй? И не лезет?! А ведь когда-то у Чимина был сорок восьмой и куча шмоток! Кажется, кому-то пора в качалку. Кое-как натягивая на свой фундук бедные, трещащие по швам джинсы, Чимин с каждым шагом ощущает опасность, однако это не мешает парню выпилиться на улицу, закрывая Чонгука снаружи на единственный ключ. Заебись. Особенно «заебись» получилось, когда Чон, проснувшись, не нашел в квартире своего парня. Паника ударила по мозгам; разбросанные около чемодана вещи, закрытые на общий ключ двери (в том числе и та, которая ведет на задний двор), красные следы на полу в кухне, валяющийся на полу плед и «недавние файлы» в ноутбуке… Первое, что приходит Чонгуку на ум: нервный срыв. Все складывается: у Чимина наверняка бомбануло от просмотра старых чоновых фотографий, и вместо того, чтобы выяснить отношения со своим парнем, Паку легче было сбежать. Так трагичнее всего выглядит, особенно, когда ты в чужой стране и совсем недавно был отвергнут… А драма все чудесатее и чудесатее. Брюнет срывается с места, хватая свою кожанку и надевая ее прямо на голое тело. Чонгук, конечно, не мастер взлома, но в детстве, когда мачеха закрывала его в своей комнате, Гуку пришлось научиться вскрывать замки. Получалось хреново, но… получалось. Раньше — ради звездного неба, сейчас — ради одной единственной звезды. Пользуясь найденной в ящиках скрепкой, Чонгук присаживается на колени и начинает копаться в замке, выверяет щелчки и пытается найти нужный угол поворота (не жизнь, а Скайрим какой-то). Процедура очень даже кропотливая и потому долгая — отнимает у Чона целых двадцать минут, но дает свои плоды. Дверь распахивается, и брюнет вскакивает с колен на ноги, чтобы в следующее мгновение замереть у двери. — Ты… че? Перед ним Чимин, улыбчивый такой, с пакетом каких-то снеков и бутылкой колы (которую купил, конечно, не себе). Непонимающе глядит на своего взъерошенного парня с помятым после сна лицом. Такие милые следы от подушки… — Ты… — Чонгук, все еще не успевший надеть ботинки, в одних носках ступает на каменные плиты и обнимает Чимина так крепко, что у него пакет из рук выскальзывает и падает на землю. — Ты так напугал меня! Я скоро на транквилизаторы с тобой подсяду! — в шутку, конечно, произнося последнее, брюнет все никак не может угомонить свое нешуточно бьющееся сердце. И почему он не подумал о безобидном?! О том, что Чимин, например, всего лишь мог выйти в магазин?! — Хэ~й, все в порядке? — обнимая в ответ, Пак делает шаг вперед, а Чонгук, синхронно с ним — назад. Именно так они и заходят в квартиру, позабыв о пакете с вредной пищей и бутылке колы, укатившейся к клумбам. — Черт… ты хотя бы кетчуп убрал с пола, честное слово! Я уж подумал, что ты из-за тех фоток… — Божечки, Чонгук! Ты всегда был таким сказочником? — вмиг отстраняясь, Чимин охает в удивлении. — И разве кровь пахнет помидорами?! — У меня паника была! — взмахивая руками, Чонгук внимательным взглядом прослеживает за русоволосым, КСТАТИ, парнем, который, разувшись, следует на кухню. Судя по тому, что Чимин схватился за швабру и тряпку, лучше его сейчас не злить. Дай бог, если в лицо все же тряпка полетит, а не… — Прос-ти, — и почему Гуку слышится в этом извинении сарказм? — Надо было записку тебе оставить с подробной инструкцией. А, нет, он прав. Только, в отличие от Чимина, Чонгук реально пересрался. — Больше. Так. Не. Делай, — резко хватая Чимина за длинный рукав толстовки, Чонгук притягивает парня к себе, соприкасаясь с ним лбами. На этот раз на пол падает не пакет, а швабра. Слишком неожиданно, слишком опасно. — Никогда. Понял? Еще как. — Прости… — на этот раз без усмешки отвечает Пак и, поднимаясь на носочках, оставляет на поджатых губах Чонгука самый что ни на есть невинный поцелуй. Искренний. Обещающий больше никогда не делать таких опрометчивых вещей. Честно-честно. Чонгук, аки Снежная королева, тает. — Две недели назад ты так много не целовал меня… — запуская пальцы в шелковистые пшеничные волосы, Чон убирает пряди со лба и нежно касается губами маленькой родинки над бровью. — И тебе идет этот цвет, кстати. — Две недели назад я был другим человеком, — щурясь, отвечает Чимин и по-доброму усмехается. — И спасибо за комплимент, кстати. — Нет, — Чонгук отрицательно качает головой, вызывая у Чимина высшую степень заинтересованности. — Нет? Не «спасибо» или это был не комплимент? — Я о том, что ты всегда был самим собой. Нежным Пак Чимином с сокрушающим хуком справа, — не сдерживая улыбки, Чон изгибает бровь, замечая свою вновь вскипающую плюшечку. Чимин закатывает глаза и отстраняется, поднимая с пола швабру. Снова становится опасно. — И еще… какого хрена на твоем ноуте так много фоток с- — Честно: некоторые из них — памятные, но, конечно, не те, на которых я в хлам и кого-то засасываю. А на сортировку раньше вечно не хватало времени, так что… У меня на них, если ты хочешь узнать, не стоит, — опуская взгляд на свою ширинку, Чонгук пожимает плечами. — Последнее мог бы и не добавлять, — прыская в кулак с такого, поистине литературного оборота, Чимин находит ведро в тумбочке под раковиной и уже готовится пойти в ванную, как вдруг… — СНЕКИ! — вспоминая о купленном, парень срывается с места и, конечно же, поскальзывается на размазанном по полу кетчупе. Если бы не Чонгук и его спасительная рука на талии — видать бы Чимину снеки в больнице с ушибленным копчиком. — Так я прощен? — улыбаясь как никогда соблазнительно, Чонгук продолжает обнимать Пака за талию. Ну вот! Снова! Чимин ощущает себя типичной главной героиней в девчачьих дорамах про любовь: раскисает и делает тупое выражение лица. — Мы оба квиты, — отвечает русоволосый на выдохе и пытается себя из дорамы вытащить хотя бы внешне. Внутри ведь очень долго униматься будет. — Так что не волнуйся. Выпутываясь из объятий, Чимин гордо следует к прихожей и, наполовину обуваясь, сминая пятки чужим, кстати, ботинкам (Юнги-хен, прости), выходит во двор. Чувствует при этом, как жжется между лопаток внимательный взгляд Чонгука. Он начинает подозревать.        — Кстати, зачем ты накупил столько говно-еды? — спрашивает Чон, когда Чимин возвращается обратно и ставит пакет с бутылкой на пол. — Сам же говорил, что твоя сливочная попка растет не по дням- — А ВОТ ЗДЕСЬ ДАВАЙ ОСТАНОВИМСЯ, — выпучивая свои и без того бешеные глазки, Пак не замечает даже, как покраснели его щеки и кончики ушей. Стыд или смущение? — Но мне показалось, что я сквозь сон слышал треск твоих джинсов! А Чонгук тем временем не унимается, драматично плюхаясь на диван. Провоцирует или…? — ЧОН ЧОНГУК! ХУКА СПРАВА ЗАХОТЕЛ? — останавливаясь посреди гостиной, Чимин кидает пакет в смеющегося брюнета и краснеет еще сильнее. Нет, не смущение и не стыд. Злоба! Адская ненависть! — Ох, Чимин… — отсмеиваясь, Чонгук теряет сноровку и получает смачный подзатыльник от мигом подлетевшего Пака. Какой же хен все-таки забавный, когда злится! — Эй… я люблю твою попку, вообще-то! — в оправдание себе заявляет Гук, потирая ушибленное место. — А хорошей задницы, как говорится, много не быва- — ТЫ МАЗОХИСТ? — хватая Чонгука за ворот футболки, Чимин конкретно так забывает, кто здесь сильнее. И хитрее. Одним резким движением дергая за плотную ткань толстовки, брюнет утягивает Пака к себе на колени. — Давай поговорим… — а в голосе уже ни грамма шутки. В мгновение становится не по себе. — Насчет утра. — О, нет. Давай- — Продолжим? — предлагает Чонгук, опуская свои ладони на две аппетитные половинки одной незабываемой задницы. — Сдурел? У меня прием сегодня! — Да что ты говоришь? То есть утром ты о нем не думал? Чонгук уверен. На девяносто девять процентов уверен, что Чимин улизнет. Отболтается. Станет угрожать и превратит все в шутку. У них слишком мало времени осталось. Скоро путешествие закончится, и история с лечением окончится, а сомнения все еще будут. И нет. Чонгук не давит. Если бы он не видел в Чимине ответ, то не стал бы доводить его пинками до конечного отрезка пути. К слову, очень своеобразными пинками: смущение-злость-смущение-истина. — Думал. Упрямый и непредсказуемый. Гуковы девяносто процентов не оправдывает. — Мм, я-ясно, — тут же убирая руки, Чонгук позволяет Чимину слезть со своих колен. Нет смысла его принуждать сейчас. Все, что нужно было, Чон уже успел заметить: хен никогда не отличался решимостью, но сейчас его ответ буквально кричал о том, что «да, черт побери, я боюсь хотеть тебя, но ничего не могу с этим поделать». Выступившая влага на лбу вслед за волной жара — судорожный вздох дается с трудом после такого тайного откровения. — И… перестань дразнить меня лишним весом! — просит Пак перед тем, как якобы обиженно уйти на кухню. — Sorry, babe. «Вот ведь петух британский!». Это ж надо сердцу такие кульбиты вытворять каждый раз, когда он начинает кукарекать на английском!

###

Успешно расправившись со всеми снеками и пока что закопав куда подальше ржавый топор непримирения, оба парня синхронно отвлекаются от футбольной трансляции и вдруг конкретно залипают друг на друге. Минут на десять, не меньше. Просто вот так вот — сидя на скрипучем диване, под боком практически, но в то же время разделенные пропастью из блестящих пестрых оберток. Ну, знаете, бывает такое. Когда рядом с тобой находится человек, который тебе больше чем просто нравится. А еще… он красивый. В сумерках так вообще — сказка. Сглотнув чуть солоноватую слюну, Чонгук обращает внимание на время: полпятого вечера. Полтора часа до сеанса. Слишком мало, черт побери, слишком…

Чимин, убираясь, размышлял. Недолго. Но зато продуктивно. Иногда ему кажется (нет), что он тупой тугодум, который нихуя не понимает истинных мотивов Чонгука. Скорее всего, дело в том, что за две недели вряд ли можно узнать и понять человека полностью, а, возможно, во всем виноват этот гребаный паков скептицизм. Может, послать его в жопу? (хватит спрашивать об этом) Надоело уже зачеркивать черным важные строки в записях — не легче ли тогда взять и сжечь свой небольшой темно-синий ежедневник, исписанный ни к чему не приводящими мыслями? Конечно, это было бы самым простым исходом. А под конец еще можно было бы Чонгуку сказать, что «парень, calm down, у нас ничего не получится, пока». Но Чимин не хочет так. Ни сейчас, ни завтра, никогда.

       — О чем ты думаешь, глядя на меня 'так'? — скрещивая руки на груди, спрашивает Чимин и облизывает свои сморщившиеся от соленых снеков губы. — Как? — вспоминая их недавний разговор, бьющий все рекорды бессмысленности, на этот раз Чонгук не собирается быть настойчивым и очевидным. — Ой, только не придуривайся, — фыркая, Пак вдруг придвигается ближе, плюхаясь задницей на обертки. Склоняясь над откинувшимся на спинку дивана Чонгуком, Чимин ждет. Чего-то. Сам не знает, чего. Петуха, вероятно, который должен его в задницу клюнуть. — Тогда… думаю, что люблю тебя, — кристально искренне отвечает брюнет, даже не изменившись в лице. Ни засаленного, томного взгляда, полного похоти, ни сомнений, ни печали. Чонгук не жалеет о том, что это все еще не до конца взаимно, и подобное… оно удивляет по меркам нынешнего времени. Вряд ли кто-то сейчас умеет любить так сильно. Молчание напрягает. Чимина, не Чонгука. Но больше всего вместе взятого Пака напрягает то, что он снова залип. Взгляд его скользит по изящным чертам лица, снова, как и утром, замечая каждую неровность и неидеальность. Когда Чимин вернется в Корею, он обязательно спросит у своих друзей и новоиспеченного брата-гея, нормально это, когда ты готов признать, что влюблен в каждую морщинку выбранного сердцем человека, но по-прежнему не можешь ему признаться в этом? Адекватно ли, когда, пытаешься осмыслить простые и понятные, по сути, истины у человека, открыто признающегося в любви, но в итоге все равно трусливо уходишь от ответа? — А… ясно. Видимо, неадекватно. Чонгук непонимающе провожает невысокую фигуру до тех самых пор, пока Чимин не закрывается в спальне наверху, перед этим сообщая, что уже нужно собираться в больницу. Отличное оправдание, не правда ли? Любимое. Впрочем, Чон уже привык и даже не обижается. Почти. Одно остается неясным: зачем Чимину нужен был этот разговор, и почему он так отреагировал после признания? Поначалу казалось, что все действия Пака основаны на эмоциях и чрезмерно порывисты, но когда Чонгук нашел ответ… все встало на свои места.

###

Тема того разговора больше не поднималась. Да и не до этого было. По пути в клинику Чимина не тревожил результат. Его дико угнетало то, что Юнги, отдав всего себя, самолично выпотрошив душу, в итоге, зря только старался. Если бы он был здесь… ох, как же все-таки хорошо, что Шуга остался в Корее. За всю дорогу, вплоть до самого кабинета, Чимин ни разу не обмолвился с Чонгуком даже простыми фразами. Хироки-сан, встретивший их у своего кабинета, заметил не только угнетенное паково состояние, но и довольно-таки невозмутимое чоново. Значит, дело не в них, а в чем-то, что гложет их по отдельности. — Прошу, — позволяя Чимину пройти первому, Сеиджи задерживает Чонгука, по-мужски сильно схватив за плечо. Молча он буравит парня взглядом до тех пор, пока Чон-младший, прочитав по губам, не смахивает руку доктора со своего плеча. Ему не верится в то, что Чимину может помешать его присутствие. Полный бред. — Мне переодеваться? — разворачиваясь, Чимин замечает лишь концовку конфликта, но и этого хватает, чтобы начать волноваться. — Да, пожалуйста, — Хироки-сан натянуто улыбается, слишком заметно, и указывает зачем-то в сторону подсобки. Чимин только вчера там был, так что помнит и без подсказок. — Может, расскажете о тесте? Как он будет проводиться, какие невероятные повороты нас ожидают, — специально спрашивает Чонгук, глядя с подозрением на технологов, готовящих аппаратуру. Зная, что Чимин услышит, Хироки-сан чистосердечно начинает объяснять. — Во время MTLS-теста пациент должен самостоятельно заснуть на пятнадцать-двадцать минут, после чего его будят и просят часок позаниматься чем-нибудь, что обычно делают люди перед сном. Почитать книгу, посмотреть телевизор, посидеть в компьютере… После — процедура повторяется. Короткий сон — занятость — короткий сон. После второго короткого сна обычно дают покушать. Самое главное — естественность. И хотя слышать об этом из уст Хироки-сана — смешно и не верится, но другого выхода нет. — «Естественность», — подчеркивает брюнет, поднимая указательный палец к потолку. — Именно поэтому я останусь, — добавляет в конце Чонгук, противясь всем уговорам доктора. Плевать, даже если Чимину с ним некомфортно сегодня — главное же естественность, а значит, ничего страшного, если они за стеклянной стеной начнут петушиться. — Конечно, — сквозь стиснутые зубы произносит Сеиджи и отмахивается от Чонгука, не собираясь больше противостоять этому влюбленному упрямцу. — А что сегодня на ужин? — приглушенно раздается из подсобки, заставляя всех присутствующих обратить внимание на… дверь. — Мы закажем любую еду, какую пожелаешь. — Даже курицу терияки? — воодушевленно интересуется Чимин, выглядывая из-за двери. В его глазах наконец-то появляется огонек, а Чонгук, вероятно, должен начать ревновать своего парня к жрачке. — Тебе гарнир из лапши или из риса? — с улыбкой спрашивает Хироки-сан и записывает себе в блокнотик громко выкрикнутое Чимином: «Лапша!». — А можно тогда перед первым сном поесть? — шутливо добавляет Пак после, когда выходит из подсобки. Парень невольно выискивает Чонгука, но не находит его и… пугается. Заметно. Почти что вслух говорит, что не будет теста, пока не будет Чонгука. Хироки-сан понимает, в чем дело и, лишая Пака ответной реплики, за руку подводит его к стеклянной стене. Двое технологов и Чонгук готовят комнату. Не стоит забывать, что у Чона-младшего тоже есть медицинское образование, пускай и среднее. В этой сфере подобное равняется детскому саду. — Чимин-щи, скажи мне, пожалуйста, ты не забыл о том, что я тебе сказал вчера? — вставая рядом с русоволосым, Хироки-сан следит за тем, как бережно и аккуратно Чонгук застилает постель: с легкостью надевает наволочку и пододеяльник, кладет мягкий, самый лучший из ассортимента матрас (сам выбирал) и накрывает его простынью, ладошкой разглаживая складки — в каждом движении брюнета «забота-любовь-внимание». Чимин почти не дышит. Больно, как же болит его сердце. — Помню, — почти что шепотом отвечает Пак и склоняет голову, касаясь лбом прохладного стекла. — Слишком хорошо, чтобы думать об этом периодически. — Думать? Чимин, мы с тобой говорили не о том, чтобы ты «думал», — в голосе доктора слышится разочарование. И это ломает сильнее. — Знаю я, — пытаясь держать себя в руках, Чимин не может оторвать своего взгляда от пола. Взглянув на Хироки-сана, ему грозит стыд, взглянув на Чонгука — жалость. — Тогда… в чем дело? — касаясь чужого плеча, Сеиджи чувствует под пальцами дрожь. Неужели Чимин все еще боится того, что Чонгук оставит его? Ради кого-нибудь другого, например. Так или иначе, но все паковы страхи — дурацкие и необоснованные. — Я не- — Послушай меня. Внимательно. Последний раз. Нового я тебе не расскажу, — от приказного тона доктора Чимин даже голову поднимает и перестает трястись, как осиновый лист. В это время Чонгук, стоя посреди другой комнаты, не слыша ни черта, пытается прочесть по губам Хироки-сана о чем-то, что повергает Чимина в шок. Глаза его постепенно наполняются то ли жалостью, то ли болью — и то и другое Чонгуку не нравится, поэтому он бросает расставлять книги и стремительно направляется к двери. «Хочешь верь, хочешь нет, но я самолично просрал свою судьбу. Женщину, которая была старше меня на девятнадцать лет — вдвое больше моего возраста. Наплевав на наши с ней чувства, я выбрал себе сверстницу, с которой прожил совершенно несчастливые десять лет. Потому что меня тянуло к своей „судьбе“. Теперь мы в разводе, а моя единственная любовь уже умерла. И, поверь мне, самый ужасный итог заключается не в том, как посмотрят на тебя окружающие, а в том, каким несчастным ты будешь выглядеть для себя самого. Случайные люди приходят и уходят — судьба же следует за человеком всю его жизнь». — Если бы я только мог вернуться в прошлое… Лучше бы прожил счастливую жизнь с ней, пускай и недолгую, чем такую, какую мне пришлось в итоге, — в итоге Чонгук слышит только окончание и теперь прекрасно понимает, о чем Хироки-сан говорил с Чимином. Историю о неудавшейся любви он уже слышал когда-то, от отца, кажется, Гук уже и не помнит. Но теперь, когда у самого нечто подобное происходит, рассказ о судьбоносной встрече двух совершенно разных людей не представляется дурацким. Но подействует ли это на Чимина? — Все… готово, — неловко потирая шею, Чонгук внимательно глядит на пораженного рассказом Чимина и аккуратно, будто бы боясь обжечься, берет его за руку. Сердце, будь оно неладно, забывает о своей самой главной задаче и пропускает целую череду ударов, когда Чимин со всей силы сжимает чужие пальцы и подходит ближе. Разговаривать крайне сложно обоим, поэтому никто и не утруждается. Хироки-сан остается снаружи, садится за компьютерный стол и тяжело вздыхает, заново переживая — пережевывая в себе незабытую боль, которая с каждым годом все сильнее. И не хочется, чтобы Чимин, и без того переживший достаточно бед, страдал из-за своих ошибок. Невыносимо жить, когда ты каждый чертов день умоляешь время повернуться вспять… — Можем начинать, — девушка-технолог вырывает с мясом из воспоминаний, кладя руку на плечо. — Пожалуй, — доктор вглядывается в два нескладных образа за стеклом и мысленно просит Чонгука об одном: «Не дави на него». А он и не собирается. Рассказанную Хироки-саном историю еще перемолоть нужно, переварить. Поэтому они и не разговаривают почти: Чимин с улыбкой кивает, убеждая Чонгука в том, что все будет хорошо, и он заснет в первый отрезок времени самостоятельно. — Спокойных тебе пятнадцати минут, — единственное, что произносит Чон и целует Чимина в лоб. Пак бы пошутил сейчас о том, что так покойников провожают, но… как-то не до шуток, когда Чонгук вкладывает в этот жест столько нежности, что хочется запищать от нахлынувших чувств. — Я вернусь… — зачем-то шепчет Чимин в ответ, пока их лица все еще находятся в соизмеримой близости. По другую сторону Хироки-сан выдыхает всю ту тяжесть, которую он поставил на Пак Чимина в случае поражения. Сегодня они должны победить. .

«Иногда мне кажется, что люди необъективны. Но Хироки-сан… не думаю, что он рассказал мне о себе без причины. Этот человек видится мне потрепанным переплетом, сшитым крепкими нитями со своей историей. Я не знаю этого человека, но мне больно за него. Впервые за долгое время. Он не просто дал скрытый совет, он открылся мне — чужому, по сути, человеку. Тогда я понял, как сильно мне не хватало такого взрослого откровения, каким бы одарила меня ты, если бы не… Не знаю, мам, что бы ты сказала, узнав, что мне нравится парень, но я уверен… ты не стала бы осуждать. Насчет папы не уверен. Сама знаешь, каким брюзгой он был… <зачеркнуто> Мама, ты видишь? Если видишь, то прости и дай мне сил дойти до конца». [Запись шестая. Mama].

       Чимину снится небезызвестное прошлое. Холод, сковывающий пальцы, цепляющий за живое стальными крюками. Нет ничего страшнее, чем бессилие перед стихией. Глотку саднит, легкие медленно наполняются солоноватой жидкостью, тяжелеют, и ты это чувствуешь, пока еще жив. Море. Тот самый день. Чем ближе ко дну, тем темнее впереди; спину обдает леденящим холодом, иным, нежели тот, что был в начале. Этот — пугающий, со всей аккуратностью затягивает веревки на талии и плавно тащит вглубь, в темноту, из которой не выберешься живым. Нет никакого смысла смотреть на то, как ускользает жизнь, и Чимин закрывает глаза во сне, а затем выныривает наяву. Писк датчика дает по мозгам, заставляя парня скорчиться на кровати и заныть в подушку. Чонгук, все те четырнадцать минут сидевший подле кровати, вскакивает и склоняется над своим парнем, пытаясь его успокоить. Ласково гладит по голове и разжимает пальцы, сжавшие волосы и провода. Оба технолога залетают в комнату, держа ремни, но Чонгук… глядит ястребом — не разрешает, запрещает даже. И похуй, что у него нет власти над этими людьми — он все равно не даст. — Чонгук-сан, вы не можете! — начинает было лаборант-мужчина, но… — Все хорошо! Просто сон плохой приснился, простите… — Чимин перебивает технолога, но забывает, что те не понимают по-корейски. — Выйдите оба, — слышится за их спиной, и персонал тут же покидает комнату, оставляя Хироки-сана наедине с неразлучной парой. — Что за сон? — все еще напуганно спрашивает Чонгук, глядя на тяжело дышащего Пака. — Я тонул… Как позавчера… — неохотно вспоминая, Чимин снова сгибается пополам и закрывает ладошками лицо. — Страшно. — Все это позади… — смотря на изможденного страхом любимого, Чон чувствует, как его сердце обливается кровью. Вот они — те самые последствия его прыжка со скалы. Пересаживаясь со стула на кровать, Чонгук обнимает Чимина со всей осторожностью и заботой, которую только может вытащить из себя. Он готов всю жизнь это делать, лишь бы возлюбленный не мучился так… — К сведению обоих, в особенности, Чимина, — Хироки-сан привлекает к себе внимание, заставляя прекратить соплепускание. Какой нахер сон, когда тут нечто большее решается! — Очень плохо, да? — предполагает Пак, с горечью усмехаясь. — Наоборот. Все линии, кроме ЭЭГ, остались неизменными, — выпаливает Хироки-сан и замечает сначала полное непонимание, а следом неприкрытое удивление на лице Чимина. Пак, конечно, не врач и далек от медицины, но помнит слова доктора: его ЭМГ должны были повторить вчерашние показатели, показывая симптомы сомнамбулического расстройства, но какого, блять, хуя происходит?! — То есть? Я… не двигался во сне? Не разговаривал? Не мычал? Не дрожал? Не потел? Вообще ничего?! — Чимин подскакивает с кровати, тут же влетает в тапочки и, шаркая ими, подходит к Хироки-сану, держащему в руках распечатанные в экспресс-режиме восемь минут фазы быстрого сна. — Абсолютно. Поэтому мы и были сбиты с толку. Уму не постижимо. Неужели он действительно полностью здоров? — А психологически? — спрашивает уже Чонгук, который, в отличие от Чимина, не очень-то и удивлен. Вчерашний тест показал все более чем ясно. — Психологически, конечно, возможны всплески лунатизма, но я не вижу у Чимина хроники. На кривых придраться не к чему, — Сеиджи протягивает русоволосому листы, и хотя тот разобрать в них ничего не может, но своими глазами видит различия с теми, что были вчера. Ни тебе клыкастых пиков, ни смазанных линий. — Более того, мы засекли у тебя пять минут глубокого сна, а это значит, что мы можем сократить тест до двух проб. Сумасшествие какое-то. Десять лет прожить, как овощ, и только сейчас узнать правду. — Ахуеть… простите, — Чимин неосознанно бьет себя листочками по губам и отдает их обратно. — Все еще не верится, что я… здоров? — Не страшно, самому сейчас матернуться хочется. Ведь это я… своими руками создал те таблетки, которые тебе дал Чонгук. Поверил ему, а нужно было положиться на себя и не выписывать без подтверждения диагноза. — Никто не виноват. Давайте не будем искать крайних. Я знаю только одно — вы мне помогли, — не сдерживая благодарной улыбки, Чимин протягивает свою маленькую ладошку, и Хироки-сан принимает ее, обхватывая своей в рукопожатии. — И, кстати… вы уже заказали курочку терияки? Эх, неисправимый Пак Чимин. Только ты можешь заставить атмосферу крутануться на все семьсот двадцать градусов! Кто о чем, а этот парень о еде. — Э-эм, пока еще нет, Чимин-щи, — неуверенно отвечает доктор, опешив от вопроса, но, взглянув Паку за спину и увидев такого же охуевшего Чонгука, Сеиджи понимает, что не отвертится, — но, с твоего позволения, уже бегу к телефону.        Когда доктор скрывается за дверью, не забывая, конечно же, плотно закрыть ее, Чимин, все это время стоявший к Чонгуку спиной, наконец, оборачивается. — Мы бухаем сегодня, — неожиданное предложение (приказ, если быть точнее) заставляет Чона пошатнуться на стуле. — Если можно… — Нужно. Иначе я всю эту хуету не переживу, — глубоко вдыхая больничный запах, Чимин вплотную подходит к сидящему на стуле Гуку. — И… спаси меня, когда я засну во второй раз. Мягкая улыбка расцветает на обветренных губах, когда Чимин погружает комнату в темноту, чтобы никто не видел, как сладок запретный поцелуй. — Прости меня… за то, что сбегаю каждый раз, — тихий шепот обволакивает, лишает полюсов. Чимин понимает, что виноват, и вместе с тем знает, как не нравится Чонгуку его привычка брать на себя слишком много. Впрочем, на этот раз все честно. — Если мы выпьем… — Этого я и хочу. Сквозь темноту Чонгук замечает блеск лисьих глаз и понимает, что все это время был прав. А найденный им ответ — верен.

###

Чимину снится небезызвестное прошлое. Он снова тонет, издевательски медленно теряет силы и надежду на спасение. Но теперь ему кажется, что так и должно быть. Чимину не стать настоящим собой, пока жив прошлый он. Нет нужды бороться с судьбой. И Чимин перестает. Закрывает глаза и делает вдох — один единственный и очень глубокий. Нега расплывается, очерчивает горло, заливается в легкие. Смерть приходит не сразу, но вознаграждает за ожидание обещанным спокойствием. И не только. Когда Чимин открывает глаза, он отчетливо ощущает себя другим. Под пальцами не вода — песок, перед глазами не туман — звездное небо, тело окутывает не лютый холод — отчаянные руки и горячие губы… Не чужие — родные. Переворачиваясь, он видит того, кого ненавидел, считал горделивым лицемером. Как же тебя, Чимин, угораздило в него влюбиться, а? Чимин делает «тот самый» вдох и произносит: — Я- — Я знаю, — перебивает Чонгук, прижав к пухлым губам указательный палец. — Самоуверенный мудак, — усмехаясь, Чимин щелкает Чона по носу. А затем приближается ближе и целует. Контраст дикий. — Такой уж я… Чимин. Чимин. Чимин. Чи… — Айщ! — отмахиваясь рукой от человека, который не дает досмотреть такой прекрасный сон, Пак попадает Чонгуку прямиком по лицу. На щеке остается красное пятно от удара, но брюнету не привыкать к такого рода вещам. Когда он еще был шатеном — ох и натерпелся парень тогда. Таким избитым он в последний раз был… а лучше давайте не будем об этом. — Ну спасибо, любимый. Чимин разлепляет веки и пока что расплывчато видит, как Чонгук держится за свою щеку. Факты сопоставить не сложно… — Ой, — понимая всю степень своей нерасторопности, Чимин садится в кровати, лицом к Чонгуку и… блин, ну вот не в его стиле лезть к пострадавшему с «сю-сю-сю» и «у собачки болит, у кошечки болит, а у тебя гайморит», поэтому ничего кроме заезженного «прости» у Пака не получается. Да и не получилось бы, потому что Хироки-сан и двое его технологов залетают в комнату чуть ли не сразу же. Сеиджи долго держит интригу, сравнивая два листка, хотя по его лицу с едва заметной улыбкой можно понять, что: — Абсолютно здоров.

«<первые строки зачеркнуты> В тот день — прошлый Пак Чимин умер. Теперь… я другой. Пробужденный. Возрожденный. Здоровый и влюбленный. Наконец-то такой, каким всегда мечтал быть. Спасенный тобой из глубин ледяного моря. Спасенный для того, чтобы жить дальше. Пробудил ли я тебя?». [Запись седьмая. Awake]

###

Юнги заебись. С того самого момента, как они с Тэхеном решили пожить вместе до приезда Чимина. Такой опыт не помешает, а даже поможет понять, действительно ли они подходят друг другу. Быт не всегда убивает любовь. И с каждым днем у Юнги привязанность только сильнее, а еще с Тэхеном ночи поистине горячие и откровенные. «Бла-бла-бла» об одиночестве любой может напридумывать, но когда ты действительно остаешься покинутым всеми, то начинаешь ценить каждую секунду рядом с тем, кого любишь. Однако есть и другая сторона медали. Тэхен не кажется надежным партнером, хотя бы потому не кажется, что недавно только он сходил с ума по Хосоку. Да, он признал свою ошибку, но Шуге нихуя от этого не легче. И если Юнги полностью утопает в поцелуях, то другая его личность… — Тебе звонят, — заботливо сообщает Тэ, теперь уже зная, что Шуга, погрузившийся в работу, нихера не слышит. Впрочем, своего парня он тоже не особо замечает. Недолго поглядев на сгорбившегося Мина, Тэхен фыркает и встает с дивана, решая самому взять трубку. Назло трудоголику несчастному. И каково же будет его удивление, когда на экране покажется до боли знакомое «Чон Хосок». Какого хуя он звонит Юнги? — Ну, привет. — Тэхен? — с явным недоумением уточняет Чон, хотя на самом-то деле моментально узнал этот голос. Низкий, бархатный, мужественный… когда-то любимый. — Именно, — подозрительно сощурив глаза, Тэхен бредет на кухню, предполагая, что Хосок сейчас скажет: «Не мог бы ты дать трубку Юнги-хену?». Но… — Как дела? — ни с того ни с сего спрашивает Чон, ставя Тэхена в тупик. — Ну… норм, — сковано отвечает красноволосый и останавливается за несколько шагов до Юнги. Может, соврать? Сказать, что хен работает и не может сейчас разговаривать? А что, если Мин специально притворяется, желая узнать, что же ответит Тэхен. Путаница баснословная. — Мне можно поговорить с Юнги-хеном? И к чему тогда был тот глупый вопрос про дела? Что за дебильная привычка начинать издалека?! — О чем? — вырывается у Тэхена, больше похожее на ревность, чем на интерес. — По делу о наркотиках. Ему нужно приехать в участок. — Хорошо, сейчас мы соберемся- — Тэхен. Я сказал: Юнги-хен. Тебя я не называл. Так что сиди дома, — и вот он, тот самый тон, с которым Хосок в прошлом заполнял Тэ густой чернотой, которая сейчас по привычке накладывается слоями. Правда, не удерживается надолго, вымываемая белоснежным Юнги. — Я тебя спас, помнишь? — Да. А теперь успокойся и не заставляй меня волноваться о тебе. Тэхен, пока еще не привыкший к тому, что они с Хосоком всего лишь старые приятели, принимает слова о волнении, как нечто более значимое. Чон же знает об этом и пользуется своим преимуществом. По-другому этого парня не остановить. Что в прошлом, что сейчас. — Пфф, ладно, — закатывая глаза, Тэхен наконец-то доходит до Юнги и, обнимая его со спины, протягивает трубку. Хосок все еще не отключился. — А я все думал, когда ты наговоришься, — шепотом произносит Мин в щеку Тэхену, тем самым подтверждая догадки. Хитрый, ревнивый лисенок. И почему Кима тянет к таким парням? — Слушаю. . Приехав в полицейский, Юнги вот уж никак не ожидал, что Хосок самостоятельно его встретит и проводит. Мин ожидал увидеть Чона жалким, сидящим на стуле с костылями в руках, а этот парень уже без них щеголяет, правда… хромает сильно. — Надеюсь, ты не желаешь мне зла, потому что… — Напротив. Я наконец-то свободен, — Хосок улыбается совершенно искренне, пускай и с привкусом боли. После стольких бед этот парень все еще способен любить кого-то. Невероятный человек.        Юнги, блять, глазам своим не верит. Он заснул, что ли, по дороге, или сейчас перед его глазами стоит самый желанный мужик Тэгу — его величество Пак Чанель в белой рубашке с наплечной кобурой? Опирается задницей о стол и разговаривает с Улем об операции, попивая дешевый кофе из автомата. Он всегда обожал это говноподобие. — Ебать не встать. — О! — Чанель оборачивается и расплывается в пугающей улыбке на триллион долларов. — Дружище! — позабыв, что у Юнги рука сломана, Пак накидывается на блондина и крепко обнимает его. Потом, конечно, получает под дых, потому что, сука, больно, но не обижается. Чанель вообще редко обижается. — Так у нас тут консилиум намечается, — заключает Мин, оценивая обстановку. — Обязательно было вырывать меня, больного человека… — Хватит ныть. Совсем ты, братец, расклеился со своей любовью, — а Чанель подшучивает тем временем, как же без этого. Но стоит в кабинете появиться Ким Сокджину, как брюнета самого накрывает похуже цунами. — О нет… — Джин впервые жалеет, что его отпустили с работы. — Я же говорил, что встретимся, — подмигивая, Чанель встает в самую сексуальную позу, какую он только знает, правда, на начальника-прокурора она вообще никак не действует. Наверное, потому что он как бы (вроде) не гей. И у него даже, вроде как, есть симпатичная женщина на примете. А все то, что случилось в Тэгу — пусть там и останется, ага. — Ой бля-я, — Юнги отмахивается от этих дебилов и в спешке уходит к Джыину, чтобы узнать, как у него там дела. Вскоре приходит начальник Ян и наконец-то останавливает идиотские попытки Пак Чанеля соблазнить сеульского шефа. Кому вообще понравится предложение попить водички из фильтра вместе? Офисная романтика, блять. «Собрание» проходит более-менее гладко, за исключением споров по поводу заключения Чжао Тая и размера обещанной обоим прокурорам премии. Если бы не она — Юнги послал бы всех нахуй. В конце концов, договорившись с цифрами и устроив прилюдное «почитание» каждого, в особенности отважного Мин Юнги (кстати, об отсутствующем Тэхене Шуга сказал сам, описав это как: «Без него я бы сдох, ребята. Я ему по гроб жизни обязан»), присутствующие стали разбредаться. Вечернюю смену еще никто не отменял. Джин смылился первым, не выдержав взглядов Чанеля, а наш Дон Жуан, как Юнги и предполагал, попрощавшись, ушел за ним. Только вот вернулся быстро и, само собой, разочарованный, но не потерявший надежды. С Юнги у него сложился короткий разговор, зато продуктивный: Пак, оказывается, взял отпуск пораньше и теперь собирается недельку, а то и больше побыть здесь, в Сеуле. Начальник даже успел уже снять себе квартиру, не смея стеснять Юнги и Чимина (как потом уже оказалось, не Чимина вовсе). Напоследок пригласив братьев в гости, Чанель поправил себя, добавив также «Тэхен», а после: «Ну и Чонгука, ладно, тоже можешь прихватить». Про Джина смолчал, хотя и хотел «пошутить». Хосок, получивший похвалу и предложение учиться в академии, параллельно работая в участке (со словами: «Ты неограненный алмаз, знаешь?»), ушел последним, заговорившись с начальником Яном. Неплохо было бы согласиться, с учетом того, что высшего образования Чон не имеет, но танцы… они у Хосока в крови и на душе. По крайней мере, так он себя успокаивал. И потому отказался, объяснившись перед Яном.        С Юнги они пересекаются совершенно случайно. Оба встают покурить около участка, опираясь на железные прутья. Возможно, им нужно поговорить друг с другом более тщательным образом? И не только о серьезном. Тэхен, конечно, — прекрасная тема для разговора, но ведь не сходится на нем мир… не сходится. Разговор завязывается сам собой. Вторая сигарета скуривается практически слету, но обращать внимание на заполняющий легкие никотин абсолютно нет желания. Хосоку больше нельзя, иначе будет блевать, но он тянет третью. Потому что Юнги-хен охуенный. Намного лучше него самого. — Я хочу перевести дыхание, — поднимая взгляд к нахмурившемуся небу, Хосок не нечаянно роняет сигарету. Знает, что иначе не успеет доехать до дома. — Поэтому дождусь Чонгука, а потом уеду. — Уедешь? — заинтересовано переводя взгляд на своего собеседника, Шуга подмечает, насколько Хосок близок к его второй сущности. В деталях. — Да. Нахуй отсюда. Банально — в Америку. К приятелю, который преподает танцы. Языка не знаю, но… выучу, — сглатывая горький никотиновый комок, Чон отталкивается от перил и встает перед Юнги. Готовится, видимо, что-то такое сказать, чтобы по-хулигански сбежать потом, оставив Мина с осадком. Только вот… — Не оставляй Тэхена. Он достоин лучшего. А ты крут, хен, правда. Круче вареного яйца! — улыбаясь широко, Хосок кладет руку на чужое здоровое плечо и, ободряюще похлопав, тут же убирает. Больше ни слова не говорит. Уходит — не сбегает. Садится в машину. Уезжает. А Юнги все стоит и смотрит туда, где недавно стоял Чон Хосок, а теперь только дымка от тлеющей сигареты. И нет, Хосок не подонок и мудак, как его в чувствах описывал Тэхен. Он такой же несчастный, как и все в этой истории. И Юнги почему-то не может сдержать улыбки, понимая, что у этого парня все получится. Хосок будет счастлив. Шуга уверен.