good morning fuck.

«I try to pry my heart away, it’s true, your love’s crazy glue. So say the word, and I will turn around and run, run, run to you».

###

— Что будете делать? — Чонгук облокачивается о дверь, тем самым показывая, что выйти не даст, пока не услышит вразумительный ответ. — Судиться. Но мне нужна помощь Чимина, — Хироки-сан собирает нужные бумаги, складывает их и обстукивает о стол, выравнивая. — А моя не нужна? — изгибая бровь, Чон-младший игриво наклоняет голову, заставляя Хироки вопросительно упереться взглядом. — Знаю я одного человечка… Учился в юридической академии. Закончил с- — Юрист у меня уже есть- — Он не юрист, блин, что за стереотипы, — Чонгук качает головой и делает вздох, чтобы дать ответ, но Хироки-сан снова его не слушает, перебивая. — И брата Чимина не надо- — Да не собираюсь я его трогать! — раздраженно нахмурившись, Чонгук отталкивается от двери и подходит к столу Хироки-сана. В коридоре слышатся посторонние звуки, а это значит, что громкость голоса нужно убавить… — Я напишу вам номер этого человека. Если проблемы будут, позвоните ему, скажите, что знаете меня очень хорошо. И поверьте, этот парень знает свое дело. — Но кто он? — шепотом спрашивает старший, наклоняясь к Чонгуку ближе. — Просто полицейский… ну, и всего лишь сын главного судьи, — подмигнув, Чонгук заканчивает ровно к тому моменту, как в кабинете появляется Чимин: переодевшийся, с портфелем и выпиской из лаборатории. Взгляду русоволосого предстает картина двух мужчин в легком смятении, явно замышляющих что-то… Впрочем, Чимину лезть во все это пиздец как не хочется, поэтому он игнорирует пристальный взгляд Чонгука и идет напрямую к Хироки-сану. А дальше начинается благодарственная церемония, в ходе которой Чимин заваливает доктора комплиментами и в тысячный раз повторяет «спасибо». Дослушав все то, что у Пака было на духу, Хироки-сан позволяет себе заботливо потрепать Чимина по волосам, тем самым вызывая у Чонгука легкое негодование. Какой же он все-таки ревнивый… Интересно, он сам это замечает вообще? Попрощавшись с доктором, Чимин радостно хватает Чонгука за руку и буквально выволакивает его из кабинета. — Мы торопимся куда-то? — взглянув мимолетно на время — девять часов с хвостиком — спрашивает Чонгук, наслаждаясь ощущением сжатых на запястье пальцев. Чимин останавливается, стоит только этому вопросу прозвучать. Слишком неожиданно смущение накатывает, буквально накрывает с головой, и Пак отпускает руку, но не отводит взгляда. Решительного. Уверенного. Они останавливаются прямо посреди неосвещенного холла и смотрят друг на друга, может, секунд десять — не больше, но Чонгук за это время подмечает кое-какую странность, абсолютно не присущую прошлому Чимину. Легкость. — Я хочу посмотреть на огни… И Чонгук понимает, о чем говорит Пак. Какие огни он имеет в виду. Колесо обозрения. — Тогда поехали, — ни секунды не сомневаясь, теперь уже Чонгук берет Чимина за руку, сплетая с ним пальцы, и утягивает за собой. Они не говорят друг другу лишних слов, молча разделяя между собой нечто, что не сможет остаться в тайне сегодняшней ночью. . Ближе к десяти автобусы ходят редко, да и маршрут не тот, который нужен двоим замерзшим парням на остановке. Чонгук молча расстегивает свою кожанку и укутывает Чимина в нее, притягивая к себе за талию. Пак прижимается спиной к пышущей теплом груди и улавливает то, как ускоряется чоново сердце — так и до сердечного приступа можно беднягу довести. Чимину неописуемо приятно, что Чонгук так реагирует на него, а от понимания того, что собственное сердечко стучит о ребра не меньше — и вовсе хочется растаять в объятиях. Вздохнув, Пак укладывает голову на чоново плечо и сквозь пыльную крышу пластиковой остановки видит несколько маленьких звезд, образующих… — Чонгук… Пульс учащается до предела, а рука дрожит, указывая наверх, в небо. Чон непонимающе поднимает голову и тут же восхищенно охает, взглядом скользя от одной звезды к другой и тем самым образуя букву «М». Невероятно… Это знак? Определенно, что это знак свыше! — Такая редкость, но почему-то появилась именно сейчас, — с улыбкой Чонгук опускает голову и наклоняет ее так, что нечаянно задевает губами чужую щеку. Вздрогнув от влаги, оставшейся на коже, Чимин окончательно теряет связь с внешним миром, позволяя себе растаять в одном единственном на свете человеке. Он делает очень трогательный шажок назад, буквально миллиметровый, и, полностью опираясь на Чонгука, призывающе размыкает губы, одним только видом умоляя себя поцеловать. Словно бы Чимин все это время был «Спящим красавцем» с поправкой на то, что поцеловать его нужно не один раз, а сто. Чертовски нежно касаясь любимых губ, Чонгук не сдерживается и целует сразу же обе, не зная, с какой из двух начать. Утопая в непреодолимом удовольствии, Чимину становится мало одних только невинных чмоков, и он инстинктивно поднимается на носочки, так, чтобы самому поцеловать: искренне и по-взрослому, проскальзывая языком по все еще сухим губам и погружаясь в горячий рот. И как же это… блять, охуенно, что уж тут литературничать. Даже на этой одинокой остановке, около мусорки, в дикий холод, окутавший с ног до головы; автобусы проезжают мимо, не останавливаясь даже, потому что людей нет толком, кроме тех двух, что… целуются. Чонгук с трудом успевает следить за подъезжающими автобусами, но ему все же приходится нехотя разлеплять веки, чтобы мимолетно глянуть на светодиодный номер. Кажется, общественный транспорт с маршрутом к колесу больше не ходит, а это значит, что пора бы звонить в такси. Так долго целоваться, конечно, круто, но не тогда, когда Чонгуку, во-первых, захотелось в туалет (а что вы хотели — ноги у человека замерзли), а во-вторых, если ехать к колесу, то нужно тогда найти одежду теплее или пледы хотя бы. В общем, посюсюкались и хватит.        Чимин с раскрасневшимися щеками — то ли от холода, то ли от того, что Чонгук его удивительно в тему подколол — садится на заднее сидение такси и двигается в сторону, позволяя Чону сесть рядом. Вообще-то, Гук хотел впереди устроиться, чтобы с водителем, если что, разговаривать, но Чимин был непреклонен и буквально приказал находиться рядом с ним. Вот вам еще одно отличие от прошлого. — К колесу обозрения, пожалуйста, — по-японски просит Чонгук и сразу же отдает наличные, которых, как Чимин успел подглядеть, у Чона много. Вот ведь лютый рогалик! Паку стыдно даже становится, ведь он свои денежки только один раз за все дни потратил — когда покупал говно-еду и колу. В Корее надо будет этого петуха пригласить на свидание за свой счет… Просто потому, что Чимин ненавидит быть должным, даже если он, по сути, ничего не должен. — Ты чего так нахмурился? — очень вовремя спрашивает Чонгук и кладет свою ладошку на кожаную обивку сидения. Преодолевая несколько сантиметров, брюнет накрывает ею ледяные пальцы Чимина и сжимает сильнее, в попытке согреть. — Мы все-таки домой заедем за вещами? — не совсем это хотелось Паку сказать… точнее, совсем не это. — Нет, — Чонгук моментально замечает скрытый паков вопрос, но не придает этому значения, не собираясь сейчас петушиться. — Я тут вспомнил, что на другом берегу от колеса обозрения есть охеренная кафешка, фундамент которой уходит глубоко в реку — красотища невероятная. Кгм… так вот там дают огромные теплые пледы напрокат. — Прям очень теплые? — заинтересованно уточняет Чимин, вызывая у Чонгука улыбку. — Очень, — забываясь, Гук придвигается к Паку ближе, касаясь своим бедром чужого, и практически незаметно приобнимает за талию. — Не волнуйся — не замерзнешь. — Да я не за себя… — фыркая, Чимин отодвигается в сторону, улизнув от объятия. Не хватало им еще в такси начинать свои голубые аркады. — Я за тебя волнуюсь. Ты все никак не дашь своему организму восстановиться. Чонгук, честно говоря, не ожидал. Ну вот вообще. Настолько он привык к тому, что Чимин обычно не выражает по отношению к нему особую заботу, что даже не смог сейчас пошутить на эту тему. Единственное, что пришло в голову, короткое, но непременно ласковое: — Не бойся. Заебись, конечно, успокоил. Кажется, что на улице даже потеплело, а, нет, это водитель включил обогреватель. — Не мне пить херобору потом, — пожимая плечами, Чимин с улыбкой отворачивается к окну, с восторгом разглядывая пестрящую огнями Осаку. И Чонгук не посмел бы это прервать ни в коем случае, с напоминанием о том, что они, вообще-то, договорились о запрете на отравляющее лекарство. В любом случае, Чонгук его пить не будет, даже если Чимин обидится. Хватит с него экспериментов (ложь).        Спустя двадцать минут и благодаря практически пустым дорогам, такси доезжает до здания кафе, но паркуется на другой стороне улицы. Заплатив немного больше, чем нужно, Чонгук кланяется таксисту и благодарит его за то, что довез так быстро. Удачный клиент попался, однако. Зеленый мигает. Но двое безбашенных парней, схватившись за руки и смеясь, бегут, пересекают желтые полосы на темно-аспидном асфальте. Холодный ветер забирается под задравшуюся толстовку и заставляет Чимина прижаться к Чонгуку так близко, что кажется со стороны, будто они приклеились друг к другу. Идти так очень неудобно, особенно Гуку, которому из-за разницы в росте приходится склоняться вправо, но оттолкнуть любимого в такой момент сродни оскорблению. Чимин сильно замерз и буквально требует тепла, а кто, если не Чонгук, подарит ему это совершенно безвозмездное ощущение? Именно поэтому Чон не жалуется, а лишь обхватывает свою булочку удобнее, пригвождая к своему горячему боку. «Не хочу, чтобы появился кто-то, с кем мне было бы теплее, чем с тобой». . — Добрый вечер. Можно нам два кофе, большую картошку-фри и… два самых теплых пледа?        Увидев воочию те самые охеренно теплые пледы и убедившись в их действенности, Чимин смело выбирает столик в центре, у самых перил. Цепляясь пальцами за стальные перекладины, Пак опускает голову вниз, глядя на то, как красиво отражаются пока еще слабые огоньки, которыми украшены возвышающиеся аттракционы. Но не успевает парень сесть за стол, как время доходит до десяти, и в этот же момент включаются украшения на колесе обозрения: вытянутые, напоминающие лучики солнца на детской картинке, диодные прямые исходят из центра колеса и рассеиваются до самых краев, сменяясь разными оттенками. Ахнув от неожиданности, Чимин восхищенно отрывает взгляд от водной глади и расплывается в улыбке, глядя на волшебство во плоти. Не смея моргнуть даже, парень всматривается в красно-желто-зеленые огни, плавно сменяющиеся голубо-сине-фиолетовыми оттенками, и поначалу совершенно не замечает, как на него сверху ложится что-то очень теплое и тяжелое. Касаясь шерстяной ткани пальцами, Чимин понимает, что вряд ли кто-то, кроме Чонгука, смог бы так бережно укутать его. — Спасибо… — все же отвлекаясь от невероятно красивого вида, Чимин со вздохом присаживается на стул, не забыв подстелить немного ткани себе под попу. Свежий ветерок теперь не раздражает и даже уюта привносит, ведь нет ничего более приятного, чем укутываться в теплый плед, но при этом ощущать, как приятно играет прохлада с твоими волосами, поднимая и закручивая пряди. Одно наслаждение: прикрыть глаза, вобрать в легкие морской воздух с тонкой примесью кофе и жареной картошки, а затем выдохнуть и, прищурившись, медленно открыть глаза, чтобы не ослепить себя пестрящей яркостью мигающих огней. Открыть глаза и в сотый раз усомниться. — Мог бы я сказать, что прекраснее этого ничего не может быть… Широко улыбаясь, Пак обращает внимание на уютно укутавшегося в темно-синий плед Чонгука: брюнет сидит напротив, с улыбкой не менее широкой, и глядит на водную гладь. В глазах его блики пляшут, а на лице столько восхитительного умиротворения, что хочется дрожащими пальцами дотронуться до впалых щек и провести губами по его алым тонким губам. Чимин глушит свое дикое сердцебиение и продолжает смотреть, забывая про все остальное: Чонгук, не отвлекаясь, тихонечко берет в свои ладони стакан с горячим кофе и делает один очень осторожный глоточек. Вкусно. Очень. И горло приятно греет. Во второй раз неосторожно, с желанием распробовать полностью, Чонгук торопится и заглатывает больше, чем в первый: после смешно шикает, обжигая язык, и неаккуратно ставит стакан на стол. Именно в этот момент Чонгук замечает внимательный взгляд Чимина и понимает, что ничего не ответил на пакову реплику. Слишком уж увлекся, а сейчас, кажется, огребет. Молча вспомнив сказанное, Гук принимается генерировать в своей голден голове какие-то супер крутые фразы, которые непременно бы растопили сердце Чимина, но, кажется, поздновато… — Только вот смотрю на тебя и думаю, что может. Такой красивый… — срываясь на волнительное «кхм-кхм» в кулачок, Пак очень тревожно тянется к своему кофе, но его руку грубо перехватывают. Чонгук резко меняется в лице, и Чимин понимает, почему он сейчас так хмурится. Обоим слышно, как раздается душераздирающий крик, с которым Пака раздирает изнутри. Сейчас впору бы надеть маску безразличия, отмахнуться от нечаянно сказанного, испариться, деться ну хоть куда-нибудь, лишь бы не заставлять себя переживать это снова, поджимать дрожащие губы, кусать их до крови. Улыбка с наиграно-радостного лица моментально пропадает, а глаза наполняются влагой, что смачивает длинные черные ресницы и смазанными каплями вытекает из уголков: Чимин вырывает свою руку из болезненной хватки и закрывает лицо обеими ладошками, прячась ото всего мира, но, в основном, от Чонгука и его взгляда, в один миг вскрывающего ложь. — Я так больше не могу… — сдавленно произносит Чимин и скрючивается весь от наболевших, нарывающих и прогнивших ран, которые саднят и жгутся под солоноватым бальзамом. Раньше… Пак подрался бы с кем-нибудь или взялся за сложную работу, дабы отвлечься, но сейчас, когда последние остатки прошлого вылезают из потаенных уголков, из самой глубины души, ничего из того, что помогало раньше, не сработает. Хироки-сан был прав. Он всегда был прав. Нельзя сдерживать себя. Задевая локтем, Чон все же роняет стаканчик с очень горячим кофе, который, как назло, обжигающими каплями попадает на бедро, но никакая физическая боль сейчас не сможет пересилить волнение за любимого, плачущего по понятной Чонгуку причине. В том-то и дело, что, черт побери, он знает, почему Чимина так резко вывернуло наизнанку. — Чимин, послушай- — За-ах-молчи-и и дай мне-е… Погоди-и, — истерика накрывает такая, что хочется захлебнуться переполняющими слезами. Но Чонгук лезет все равно: придвигается вплотную и пытается обнять, только вот Чимин непреклонен и упрямо выставляет одну свою ладошку вперед. — Не трога-ай! Я са-ам. Глядя на открывшегося Чимина, Чонгук замечает обильную влагу на подушечках пальцев и совсем расфокусировано — насколько сильны паковы сокрытые чувства. Его раскрасневшееся от слез лицо, искривленный рот и взгляд… боже… словно у побитого маленького щеночка. Пальцы тут же сжимаются в кулак, чуть ли не до хруста, но Чон терпит и просто сидит рядом, не трогая, не произнося ни звука и, кажется, не дыша даже, прислушиваясь к тихим всхлипываниям, утопающим в ладонях. Люди вокруг обращают внимание, но это не представляет ни для Чонгука, ни для Чимина никакого значения в данный момент. Каким же дураком нужно быть, чтобы считать Чимина настолько железным? Столько лет он не открывался, не плакал даже, а тем временем сердце его обрастало толстым каменным слоем, превращая парня в бесчувственную глыбу. Нет чувств — нет ответственности и желания жить. Существуешь на автомате, потому что так надо, потому что родители и близкие люди без тебя не смогут, потому что нужно как-то выучиться, найти работу, завести семью, детей, понянчить внуков… И все это время, протяженностью в жизнь, думаешь, а прожил ли ты все те «вчерашние дни» так, как хотел? По-настоящему, а не потому, что «так надо» и «так правильно». Многие ответят «нет». Кто-то слукавит, сказав «да». Но хуже всего, когда не знаешь. Чимин не знает, он в полном замешательстве и оттого мечется. Родители хотели бы ему нормальную семью и детишек, а он… плачет, потому что не может попросить прощения вживую. Самое ужасное — это осуждение со стороны родителей. Даже если их нет рядом. Даже если последний оставшийся родственник твердит, что мама с папой поняли бы, потому что желают любого счастья своему чаду. Ведь любить — не грех. И относится это ко всем. Чимин хочет жить, а не существовать. И не важно, сколько боли это принесет — счастья все равно будет больше. Как Хироки-сан и говорил: «Лучше быть осужденным, но счастливым».        Чонгук чуть ли не задыхается, когда Чимин, горько прорыдавшись, тихо и хрипло произносит: — Обними меня. Теперь уже не просто позволяет, а конкретно так нуждается. Пак перестает вздрагивать и хлюпать носом, убирает ладони от опухшего лица и тянет их, влажные, к Чонгуку — как маленький ребенок к своей матери. Брюнет немедля притягивает Чимина к себе ближе, усаживает на колени и прижимает к груди. Беспрестанно гладит по русым волосам, спине, плечам и вбирает в себя чужую боль, дрожь, слезы. Становится тем, кто будет дарить не только любовь, но и ласку, схожую с той, которую дарят родители. — Ты… виноват, — сдавленно шепчет Чимин, утыкаясь ледяным носом в складки приятно пахнущего пледа. — Знаю… — Чонгук понимающе кивает. — Все эти огни… — Чимин тяжко вздыхает, еще раз охватывая взглядом противоположный берег с его пестрыми огоньками и оживленными улицами. — Представляешь, каково это, когда, глядя на такую красотищу, вдруг понимаешь, что не нужна никакая Япония и никакие пейзажи, чтобы сердце сжималось от восторга? Я думаю, нет, чувствую, что… черт, как же сложно! — парень прокашливается, сбивает хрип и, глядя Чону в глаза, все же выговаривает: — Я слишком сильно влюблен в тебя… Не веря своим сопливым речам, Чимин фыркает и с грустью усмехается, но ни на миг не жалеет о том, что, наконец, сказал об этом. Хотя бы потому, что наблюдать за тем, как вытягивается в удивлении лицо Чонгука — это самое сладкое наслаждение. Единственное, чему Чимин поражается и не совсем радуется в ответ — набравшимся буквально за несколько секунд слезам. Стоит только Чону моргнуть, как капельки срываются с ресниц, плавно скользят по коже и растворяются на обветренных губах. — Ты чего-о? — Чимин, честно говоря, не ожидал такой реакции, поэтому даже не знает, что ему нужно сделать сейчас, чтобы Чонгук не поплыл окончательно. — Я не должен был так резко? Ну же, перестань… — И это говорит человек, который минуту назад наматывал сопли на кулак, — наконец-то улыбнувшись, Гук смахивает пальцами оставшиеся на щеках капли и на вдохе поднимает голову, устремляя свой поплывший взгляд в блистающее звездами небо. Прохладный ветерок высушивает слезы и притупляет боль, разлившуюся по всему телу, а следом, уже на выдохе, Чонгук принимает все то, что на него выплеснул Чимин. Принимает и запечатывает внутри, под сердцем. — Я только признался, а ты уже хочешь, чтобы мы начали ругаться? — цокая и закатывая глаза, Пак щелкает Чона по носу, но руку не успевает спрятать в складках пледа. — Я так счастлив, что даже пошутить не смогу… — целуя пухлые пальчики, Чонгук завороженно наблюдает за тем, как сладко Чимин прикрывает глаза, растворяясь в этом вечере и в этих объятиях. — И не надо, — приподнимаясь, Чимин касается губами опухших щек и, немного отстранившись, долго-долго смотрит в смоляные глаза. — Давай оставим это на потом. Чонгук успевает подцепить спадающий с Пака плед и надевает его специально до самой макушки, чтобы, скрывшись, таким образом, от людей позади, неожиданно склониться и очень жарко поцеловать Чимина в щеку. В скулу. В висок. И обязательно за ушком. Проследовать дорожкой из поцелуев до самой шеи и насладиться тем, как Чимин позволяет себя ласкать, запрокидывая голову. Одно только «но»: плед соскальзывает с головы, и страстный поцелуй в губы видят уже все посетители. Кто-то, ахнув, отворачивается, а кто-то начинает причитать о неуважении, и хотя Чонгук прекрасно слышит каждого, останавливать Чимина, целующего и обнимающего его за шею, брюнет ни за что не станет. — Ты так хотел посмотреть на вечернюю Японию, а в итоге… — Без тебя она мне не нужна, — на духу произносит Чимин и этим вызывает у Чонгука как минимум микроинсульт. Как максимум — еще одно такое признание и Чону во второй раз захочется спрыгнуть со скалы. — Тогда… почему мы все еще сидим здесь? — с улыбкой спрашивает брюнет и раскрытой ладонью, под пледом, проводит по чужому бедру, вызывая у Чимина будоражащие волны мурашек. — Кто-то предлагал отметить «выздоровление» дома… — Тссс… погоди. Давай еще полчасика посидим вот так, хорошо? — расслабляясь в объятиях, Чимин вплотную прижимается к Чонгуку и периодически облегченно вздыхает, отпуская с каждой минутой себя другого, оказавшегося осадком прошлого. — Как скажешь, — обнимая и снова накрывая Пака с головой, Гук наклоняет голову, трогательно прижимаясь щекой к чужой теплой макушке. Оба позволяют себе прикрыть глаза, наслаждаясь, вероятно, последним таким вечером в Японии.

###

Никогда еще Чимин не расхаживал по круглосуточному магазину ночью. Опыт необязательный, но очень и очень крутой. Во-первых, людей и персонала толком нет, а это значит, что можно незаметно для работников магазина сесть в большую корзинку на колесиках и шепотом выкрикнуть Чонгуку: — Let’s go! На грани между безграничным счастьем и ссыкотным волнением, Гук набирает скорость и на секунду поджимает ноги, позволяя и себе почувствовать суперские ощущения, захлестывающие Пака с головой. Чуть не врезавшись в стенд с чипсами и другими снеками, Чимин неуклюже выбирается из корзинки, дабы не смущать кассиршу, которая чуть было не нажала на кнопку вызова охраны. Еще бы, она уже в пятый раз замечает «покатушки» и шестой прощать не намерена. Закинув в корзинку несколько снеков (не опять, а снова): чипсы со вкусом сыра и солененькое ассорти из сушеных морепродуктов, парни направились к самому дальнему и самому важному отделу. Алкашка — это выбор Чимина. Какую он захочет, такую и придется пить. Чонгук совсем не разбирается в спиртных напитках, потому что не употребляет, а вот его парень… настоящий эксперт. Одним словом алконавт. — Неплохо, — беря в руку бутылочку полусладкого красного и читая, из каких сортов винограда сделано это вино, Чимин оценивающе хмыкает и ставит в корзинку. — Кстати, Чонгук… — Мм? — отзывается брюнет, больше заинтересованный отделом напротив — с соками всякими и газировкой. — Ты вообще хоть понял, что я тебе признался? — знающе хватая с нижней полки дорогой, но очень вкусный ром, Пак кладет его в корзинку и «подкатывает» к Чону со спины, придавливая его корзинкой. Чонгук чуть было бутылку с газировкой на пол не роняет и потому решает ее поставить на место, прежде чем развернуться. — Давай доедем до дома, — упирая руки в бока, брюнет встает в позу а-ля «Награду ты получишь позже», и Чимину, честно говоря, этого вполне хватает для счастья. Раньше он бы обозвал Чонгука извращенцем неблагодарным, но сейчас, когда у самого от одного только взгляда все горит — домой хочется быстрее. — Тогда по-быстрому сгоняй в отдел с… этим… блять, почему я вечно забываю название этой поебени?! — цокая, Пак зарывается пальцами в волосы и пытается на потолке, видимо, найти подсказку. — Маринованная слива умэ? — несмотря на вопросительную интонацию, Чонгук отвечает на предложение уверенно. Будто знает наверняка. Выпивая в Японии, обязательно нужно знать про утреннюю закуску, спасающую от похмелья. — Да! — Чимин щелкает пальцами и выпучивает глаза, понимая, что Чонгук его мысли прочитал, не меньше. Иначе КАК можно было догадаться про это? — Как ты понял… — Все потому, что ты слишком сильно заботишься обо мне, — подмигнув, брюнет скрывается за углом, а Чимин прислоняется спиной к стенду с газировкой, улыбаясь блаженно и сладко. Поистине счастливо. День за днем они становятся ближе друг (к) другу.        Косо зыркнув на ту самую кассиршу, Чимин тут же отводит взгляд, когда она обращает на парня внимание. Негоже такому красавчику дырку прожигать в одинокой женщине. Впрочем, не один, так второй — Чонгук обворожительно улыбается и отвечает на череду вопросов про пакет, карту магазина и другую дребедень, которая для Пака: «%$#&% и ля-ля-ля, аригато». Поклонившись тоже, Чимин бежит за Чонгуком с большим пакетом и, схватившись за его свободную руку, спрашивает, о чем это они там говорили! Вот тебе и красавчики: женщина печально вздыхает и отворачивается, видя, как высокий брюнет нежно целует русоволосого коротышку в макушку и говорит что-то на ушко. Слишком несубординировано для братьев и чересчур мило для друзей; вывод один — геи. И почему все завидные парни оказываются голубыми? . В такси Чимин снова сидел один. Ну ладно, не один — с большим пакетом на пару. Чонгук не сел с ним рядышком, объясняя это тем, что может не сдержаться, хотя на деле-то водитель просто оказался новеньким в этой сфере и не знал, куда точно ехать. Чонгук направлял парня, как только мог, а Чимин сидел себе там сзади и хохлился, поджимал губы, гордо вскинув голову: снова ревнует. Блять, серьезно, почему Пака все еще бьют под дых сомнения по поводу Чона? Пора бы уже расслабиться и понять, потому что тот, кого «хотят» многие, выбрал тебя — опытного мозгоебщика с пузом вместо эстетичного пресса! Не побоялся ведь, значит, точно любит. ЛЮБИТ. Чонгук косит в сторону надувшегося Чимина и в какой-то момент понимает, почему Пак так неуверен и будто бы встревожен. Он ведь в больнице предложил… выпить, да, но С ПОДТЕКСТОМ. Возможно, Чимин жалеет об этом, возможно, просто боится, а возможно, наоборот — ему не терпится. Тут так сразу не поймешь. А тем временем молодой таксист причаливает к нужному дому. Чонгук благодарит и платит, пока Чимин в это время кидает тихое «аригато годзаймасу» и вываливается из салона с тяжелым пакетом. Чон знает прекрасно, что если сейчас начнет лезть к Паку с предложением о помощи, то булочка еще сильнее разозлится, поэтому он ничего не говорит своему пыхтящему парню, удивляя его этим, и прогулочным шагом идет к двери. Открывая ее в несколько оборотов ключа, Чонгук отступает, по-джентльменски пропуская Чимина, делающего вид, что ему нихера не тяжело. Ага, а руки дрожат типа от холода.        — Ох… — кое-как ставя пакет на стол, Чимин оборачивается к Чонгуку, чтобы взглянуть на него с толикой укора, но видит только его обувь и кожанку, висящую на вешалке. Тут же раздается хлопок двери на втором этаже — местонахождение петуха определено. Надо же как ловко Чонгук слинял в спальню, вероятно, переодеваться, и оставил Чимина одного на кухне. Хотя… стоп… разве Гук должен по паковым пятам следовать? Захотел и пошел к себе. Это НОРМАЛЬНО. Чимин, успокой свои гормоны. Смирившись со своей участью (в данном случае, разбирателя пакета), Пак начинает доставать продукты, точнее, всякое говно, которым они потравят свои и без того нездоровые организмы. Ну, за исключением, конечно, сливы умэ, которая очень благоприятно действует на пищеварение. Кинув снеки на диван в гостиной, а все остальное убрав в холодильник, Чимин наконец-то снимает жаркую толстовку и щупает себя под мышками. Снова вспотел и, кажется, скоро начнет «благоухать». Бросая в топку сервировку, парень прямолинейно направляется в ванную, но тут-то появляется герой феерического вечера: ГОЛЫЙ, блять, Чонгук, которому, кажется, самое место в диких джунглях. Или в порно. Бесстыжий до предела. — Неужели один собрался идти? — хитренько улыбаясь, Чонгук шлепает босыми стопами по ступенькам и при этом не особо торопится, изображая из себя мускулистого Зевса, спускающегося с Олимпа. Но в реале-то петух петухом. — Вдвоем будет тесно, — решая подшутить, Чимин переходит с шага на бег и пытается в ванной комнате закрыться, только Чонгук быстрее и резче: успевает в последний момент схватиться за дверную ручку. Дергая дверь на себя, Чон уже представляет, как пафосно он сейчас сломает защиту Чимина, и как тот задохнется от охуенности своего сильного парня. Только… — Бля-я-ять! Чимин слышит хруст, громыхание и шлепок, а когда выглядывает из-за двери ванной комнаты и видит Чонгука, сидящего голой жопой на полу с оторванной дверной ручкой, не сдерживает истерического смеха. — Кажется, я знаю, кто будет сегодня ночью чинить замок! — сгибаясь пополам, Пак уже еле дышит от смеха и опускается на колени перед Чонгуком. — Ну… не обижайся только. Чон сначала смотрит хмуро и вполне себе обиженно, но уже через мгновение ложится на спину и тоже начинает громко смеяться. Хватается за живот и колени подгибает, а еще с одного бока на другой перекатывается. Чимин стирает выступившие слезы и пытается успокоиться, но снова начинает ржать, потому что у Чонгука крайне заразительный смех. Не так уж и часто Чимину удавалось слышать его, как и Чону паков, так что сейчас они полностью наслаждаются тем, как красиво сливаются их голоса даже так… в истерике. Им можно было бы даже трек записать совместный под названием «Laugh pt.1». А там и до второй части недалеко. — Замок… можно и завтра починить, — сквозь смех произносит Чонгук и чувствует вслед за волной жара то, как сильно дует по полу. А он тут голый валяется. Снова возвращаясь в сидячее положение, Чон откладывает замок и неожиданно (очень, я бы сказала) поднимается на ноги, возвышаясь над все еще сидящим Чимином. Следуя взглядом за своим парнем, Пак даже не представляет, как вызывающе выглядит сейчас с высоты смотрящего вниз Чонгука. Вот черт… хен стоит перед ним на коленях и глядит так невинно, что в паху пожар разгорается… — Эй… Ч-чон… — прекратив смеяться, Пак тихонечко начинает отползать, видя, как, дернувшись, член у Чонгука начинает твердеть. Блять! Почему Чимин не может перестать смотреть на чужую эрекцию, когда нужно ноги в руки брать и тикать оттуда в темпе вальса?! Почему, доползая до небольшого порога, он вдруг останавливается и впивается в чужие икры, продолжая смотреть на медленно поднимающийся член. Чимин сглатывает и размыкает губы, вероятно, чтобы что-то сказать, но вместо ответа получается только тяжелый вздох. Головка внушительного члена уже касается низа живота, а выделившийся на уретре предэякулят мажет по черным щетинкам, заставляя Чимина облизнуться. — Или, может, мне начать чинить замок прямо сейчас? — изгибая бровь, Чонгук закусывает нижнюю губу и ждет, пока Чимин сделает уже хоть что-нибудь. Или пропустит внутрь комнаты, или… Они же перевалили черту, да? Значит, можно? Или пока еще нельзя? Чимин может и не может одновременно, и это неимоверно бесит. Сейчас бы Юнги со своими советами не помешал… Хотя, стоп, о каком, блять, Юнги может идти речь, когда Чимин стоит сейчас перед Чонгуком на коленях, сжимая пальцами его мощные икры, и смотрит завороженно на те самые две родинки на мошонке? Приходится снова облизнуться и… Господи, храни Чанеля и его поздний звонок! Чимин соскочил. С настолько раскаленной сковородки, что Чонгуку приходится занести имя «Чанель» в черный список, сжать челюсти до скрипа и пойти в ванную одному. С диким стояком, справляться с которым придется его правой руке. Заебись они с Чимином перешли на новый уровень! Прямо-таки «прорыв» недели в хреновом смысле слова.        — Слушаю! — все еще встревоженно отвечая, Чимин ставит проницательного Чанеля в тупик. Однако, вспоминая рассказы Юнги о любви младшего брата, до Пака-старшего вдруг доходит, почему Минни такой запыханный. Посреди ночи. Что-то как-то… неловко стало за свой глупый звонок. — Привет, круассанчик мой, — смущенно отвечает Чанель и накручивает локон своих немного кудрявых волос на палец. Напряженный будет разговорчик. — Хен! Твою ж матушку, как давно я не слышал твоего голоса! — расплываясь в улыбке, Чимин радостно плюхается на диван и включает свой турбо-болтушечный режим. Столько вопросов и потраченного на себя времени Чанель не ожидал, предполагая что Чимин быстренько протараторит и побежит дальше заниматься… своими «ночными делами». Но нет, и вот уже десять минут Паки общаются, узнавая новые и новые подробности из жизни друг друга. Чимин уже и забыл о том, что делал десять… точнее, уже пятнадцать минут назад, потому что рядом с Чанелем все невзгоды и волнения пропадают. Такой уж он яркий и жизнерадостный, буквально заражающий своей энергетикой. Пак-старший первым подводит разговор к окончанию, объясняя это тем, что позвонил сразу же после напряженного, но зато последнего рабочего дня перед отпуском. Впрочем, Чимину даже объяснять не нужно было — он слышал, как хен периодически зевал в трубку. Напоследок пригласив младшего к себе в гости, теперь уже лично, Чанель также напоминает про (опасное) присутствие Чонгука и прощается, еще раз пожелав удачного пути в Корею. Приятный и крайне долгожданный разговор заканчивается. И в наступившей тишине Чимин неспециально прислушивается к шумящей в ванной комнате воде. В итоге, сидя на диване в гостиной с айфоном в руке, Чимин снова прокручивает недавние события. Он чувствует себя поганым мазохистом, но все равно продолжает мучиться, а потом и вовсе, оставив смартфон на тумбочке, доходит до сломанной двери и замирает рядом с заветной комнатой на несколько минут. Думает. Предполагает, как встретит его Чонгук… Вряд ли радостно. И уж точно не с добродушной улыбкой и снисходительным: «Ничего страшного, я уже подрочил». Только вот… желание «согрешить» с Чонгуком — сильнее любого другого сейчас. Снимая с себя всю оставшуюся одежду и стопочкой оставляя у двери, Чимин нервно поправляет свои растрепанные волосы и осторожно наклоняется к щелочке. Прищуривая один глаз, Пак пытается разглядеть местоположение Чона и род его занятий, но не видит ни черта, поэтому позволяет себе еще чуть-чуть приоткрыть дверь. Сквозь довольно-таки широкую щель теперь виднеется кусочек божественного тела в густой пене; взгляд улавливает напряженные плечи, выпирающие ключицы и смуглые торчащие соски, которые Чонгук мягко поглаживает. Дыхание учащается мгновенно: Чимин приоткрывает дверь еще на немного и теперь видит, как, запрокинув голову, Чон пытается сосредоточиться и насладиться… мастурбацией. Правая рука, скользящая по извитому венами стволу, сжимается у основания, заставляя брюнета изогнуться и сглотнуть накопившуюся слюну. Чимин следит за тем, как красиво двигается чонов кадык, и сам, не сдерживаясь, судорожно сглатывает избыток накопившейся во рту жидкости. Пелена перед глазами наступает такая, что Паку приходится схватиться за косяк, чтобы, не дай бог, не упасть на подкосившихся ногах. Что за хуйню Чимин творит сейчас, просто смотря на то, как Чонгук мастурбирует? Разве нельзя взять и зайти, помочь любимому, в конце-то концов?! Но наш невероятный Пак Чимин совсем сошел с ума, раз сейчас тянется пальцами к своему члену и тоже начинает дрочить. Всего лишь несколько раз проводит по мягкому стволу, но этого вполне хватает для того, чтобы низ живота прострелило тянущей болью. Сделав один единственный, но до головокружения глубокий вдох, Чимин в последний раз бросает взгляд на Чонгука, пошло открывающего рот в немом стоне, и не выдерживает, черт побери. Он не должен больше скрываться. Открывая дверь нараспашку, Пак даже не думает о том, чтобы закрыть за собой. Все равно не получится, да и не до этого. Улыбаясь ехидно, Чонгук нарочно ускоряется, прекращая свои мучительные медленные движения, и быстро достигает полной эрекции. Никто из них не выйдет отсюда, пока оба не кончат. — Я уж думал, что не дождусь… — облизывая верхнюю губу, Чон приподнимается и вытаскивает резиновую пробку из слива, чтобы не дать воде перелиться через края. Впрочем, Чимину плевать на предстоящий потоп, и поэтому он незамедлительно залезает в большую угловую ванную, проливая большую часть пенной жидкости на кафельный пол. Очень комфортно размещаясь верхом на чоновых бедрах, Пак склоняется над Чонгуком и специально убирает его влажные волосы со лба. Так больше возбуждает. — Помнишь мое условие? — эротично выгнув спину, Чимин позволяет скользким чоновым пальцам огладить чувствительную спину и спуститься ниже. Указательный и средний проскальзывают в ложбинку между ягодицами и несильно надавливают на анальный проход, заставляя Пака податься вперед от нахлынувшего наслаждения. Но Чонгук — дьявол еще тот, он всего лишь дразнит и тут же перестает массировать сфинктер, хотя знает (и видит) прекрасно, как это нравится Чимину. — Ммм… что-то подзабыл, — специально издеваясь, Чон обхватывает обеими ладошками чужие напряженные бедра и дразняще поглаживает их, поднимаясь все выше и выше к паху. — Повторишь? Ох уж эта ухмылочка, задевающая гордость Чимина. Чонгук ничего не делает просто так, и даже сейчас, толкая хена к противоположному бортику и укладывая его на лопатки, Чон намекает на продолжение. — Сделай мне минет, — уверенно произносит Чимин и, пошло облизнувшись, приподнимает корпус, чтобы затем призывающе раздвинуть ноги. Одну ножку Паку удается перекинуть через бортик, а другую перехватывает Чонгук и всячески начинает тянуть время: нежно целует в пятку и широко проходится языком по стопе, заставляя Чимина затрястись от дразнящего наслаждения. — Ты мне тоже задолжал… — лизнув кончиком языка по щиколотке, Чонгук задирает ножку еще выше и, наклоняясь, ставит жгучий засос на внутренней стороне бедра. — Обещание… ах… дороже долгов, — млея от укусов и поцелуев, Чимин потихоньку сходит с ума от ощущения плескающейся воды, задевающей его чувствительный член. Еще немножко и Пак готов будет согласиться на все, что угодно, потому что… — Взаимный минет? Чонгук не предлагает. Он просто не дает выбора. Смотря властно, покусывая острыми клыками чувствительное ахиллесово сплетение и вновь начиная ласкать языком стопу. — Пере-а-ахнн… Прекрати! Это… ах-х… слишком! — поджимая пальцы на ногах, Чимин не выдерживает напора и пытается вырвать ножку из захвата, только вот Чонгук не отпускает и наклоняется ниже, делая больно. У Чимина, конечно, хорошая растяжка, но нельзя же так сразу! — Ай-ай-ауч! Чонгук! Ну все, надоел… Возмущенно зыркнув на брюнета, Пак поднимает с бортика свою вторую ногу и упирается ею в крепкую грудь. Толчок, пару резких движений, и вот Чонгук снова оказывается снизу. Вся вода уже ушла, оставив только пену на дне, поэтому оба позволяют себе множество различных телодвижений, определяющих, кто же одержит победу. Со стороны похоже на пенное противостояние в порно-фильме. — Не забыл, что нам завтра на прием? — пытаясь перевернуть Чимина на спину, Чонгук, лежащий снизу, обхватывает Пака ногами и давит на ягодицы, заставляя прислониться к себе вплотную. — Пропустим! — впопыхах отвечает Чимин и перехватывает чужие руки, которые норовили пробраться к бокам, чтобы хена защекотать и тем самым ослабить защиту. — И мы все еще трезвые! — напоминает Гук, все же вырывая одну руку из захвата и доставая пальцами до чувствительных ребер. Чимин тут же дергается и заливается смехом, позволяя Чону полностью уложить себя на лопатки и властно раздвинуть ноги. — Раз мы трезвые такие ебанутые, что будет, когда напьемся? — Думаю… будем соревноваться уже в постели, — склоняясь между разведенных ног, Чонгук завлекает Чимина в головокружительный поцелуй, давая парню забыться окончательно. Дыхание спирает и внизу живота все снова сворачивается узлом, когда Чон, спускаясь поцелуями все ниже и ниже, цепляет кончиком языка торчащий сосок. Чимин с трудом открывает глаза и тут же проклинает себя за это: наблюдать за тем, как упруго каждый раз отскакивает смуглая бусинка от шершавого языка — это слишком крышесносно. А еще Чонгук намеренно смотрит исподлобья и приподнимает голову, позволяя, словно в замедленной съемке, густой слюне стечь со своего языка и тягуче капнуть на ареолу. Живот напрягается от дикого возбуждения, а фантазия, черт бы ее побрал, подкидывает такие картинки, что хочется взвыть от своей собственной нерешительности. Ведь может же Чимин сказать о том, что хочет снова почувствовать в своей заднице пальцы, но не говорит! Потому что Чонгук вновь перекрывает собой все: широко мазнув языком по ребрам, брюнет опускается ниже и вылизывает чувствительное место вокруг пупка. Горячее дыхание опаляет влажную кожу и заставляет дрожать каждый чертов раз, когда Чону вдруг приспичивает подразнить хена. Особенно сильно Гуку нравится целовать немного выпирающий животик, прикусывая, вылизывая и всасывая нежную кожу, чтобы напоследок жарко выдохнуть на блестящий от слюны участок, заставляя Чимина трястись от удовольствия. — Черт… быстрее… — нетерпеливо просит Пак, хватая Чонгука за волосы, но брюнет пока что не позволяет хену вести. Перехватывая руки, вцепившиеся в волосы, Чону приходится угрожающе посмотреть исподлобья, давая понять, что ему не по нраву идея с захватом власти. И Чимин послушно отпускает, впивается пальцами в бортики ванной, крепко сжимая скользкую керамику. Вернув себе контроль, Чонгук возобновляет ласки: ведет разомкнутыми губами по животу и ниже, до тех пор, пока его подбородок не натыкается на горячую влажную головку. — Значит, ты принимаешь мое предложение, да? — медленно облизнув обе губы, Чонгук снова направляет свой гипнотически-смоляной взгляд на Чимина и ведет подбородком по всей длине ствола: начиная от головки и заканчивая мошонкой. — Черт… да, хорошо, — не смея противиться, Пак соглашается и полностью отдается Чону. Да, он проиграл, но за этот проигрыш его ждет поистине крышесносная награда. — Тогда… можешь распустить свои шаловливые ручки… — обворожительно улыбнувшись, Гук нарочно цепляет чувствительную уздечку кончиком языка, вызывая у Пака громкий и крайне несдержанный стон, вслед за которым он страстно толкается бедрами, пытаясь получить еще одну порцию ласки. Только вот Чонгук уже отстранился и напрашивается, дьявол, на наказание. Запрокидывая голову и закрывая глаза, Чимин снова впивается пальцами в смоляные мокрые волосы и смело вжимает Чонгука в свой пах, тем самым наказывая его за непослушание. Чоновы губы оказываются на уровне мошонки, и брюнет решает начать с нее, проскальзывая языком по шву между яичек. — О да-а-а… Еще-а-ах… С упоением вслушиваясь в мелодичные стоны, Чонгук плотнее надавливает на чувствительное место, выбивая из Чимина более протяжные стоны и загнанное: — Чон-а-а… ха-а-а-ах, Чон… О да, Чонгуку нравится, когда Чимин сокращает его имя и с придыханием повторяет раз за разом, повышая интонацию… Возбуждает похлеще самых развратных словечек в порно-фильмах. — Не сдерживайся, — напоминает Чон и постепенно вбирает в рот абсолютно всю мошонку, языком умело перекатывая яички. Чимин не собирается сдерживаться: были бы у них соседи за стенкой — не повезло бы этим беднягам. Громкие стоны сменяются протяжными, а те переливаются в мольбу: больше, быстрее, грубее. Чонгук тоже с ума сходит и не выдерживает. Стонет специально тогда, когда его рот занят, распространяя вибрацию, и трется о выпрямленную пакову ногу своим твердым членом. Размазывает предэякулят по бедру, чтобы, периодически спускаясь дразнящими поцелуями, слизывать свою же сперму. А Чимина уносит от таких тонких, но очень интимных деталей, ломает и гнет дугой, пробивает током и наполняет истомой. Чонгук, черт побери, дразнится. Ходит вокруг да около. Чимин ведь не хочет кончать только от того, как охуенно Чон ласкает его уже до безобразия распухшую мошонку, с налившимися семенем яйцами, но этот парень… Он намеренно выжидает, когда Чимин сорвется и начнет умолять. — Прошу… Дай мне… — Кончить? Как же банально об этом просить, — обхватывая каменный стояк кольцом из пальцев, Чонгук медленно водит рукой по стволу и внимательно разглядывает его, находя маленькое родимое пятнышко чуть ниже головки. Мило. — А-ах, черт… что же мне делать тогда? — неаккуратно запрокидывая голову, Пак ударяется затылком о керамику и хнычет от боли. — Заставь. Ответ-предложение Чонгука ставит в тупик. Поначалу до Чимина не доходит, что нужно сделать, но… Касаясь пальцами темных волос, Пак вдруг вспоминает, с чего все началось. Ведь именно он вдавил Чонгука в свой пах, когда ему позволили. И теперь Чон ждет того самого Чимина — дерзкого и страстного, от которого можно окончательно потерять голову. Не говоря ни слова, а лишь самодовольно усмехаясь, Чимин захватывает пальцами влажные волосы и, крепко держа пряди в кулаке, тянет выше, вдавливая чужие губы в свою головку. — Соси. И больше ничего. А Чонгук и не требует. Он получил своего дерзкого Чимина и готов ради него хорошенько постараться. Улыбнувшись от такого контраста, Чон наклоняет голову настолько, насколько это возможно, и щекой начинает тереться о ствол, прикрывая глаза. В этих манипуляциях столько нежности и вместе с тем похоти, что Чимин неосознанно делает больно — дергает за волосы, заставляя Чонгука зашипеть. — Прости… — выпуская пальцы из спутавшихся прядей, Пак хочет убрать их подальше, но Гук не дает и возвращает обратно. — Держи крепко, хен, — помогая миниатюрным пальчикам сжаться на своих волосах, Чонгук выглядит уверенным и готовым на любые эксперименты. А когда он такой, Чимин теряет голову. Больше никаких поблажек. Чимин не отпускает и не боится сделать больно, а Чонгуку нравится отсасывать, ощущая болезненные рывки. Не став больше мучить своего парня, Чон заглатывает сразу же по самые яйца и начинает ритмично двигать головой. Чимин ему помогает: подмахивает бедрами навстречу и не дает Чонгуку соскочить, крепко держа за волосы. Распухшая головка ошалело долбится о глотку, скользя то по языку, то по небу, а у Чонгука от недостатка кислорода уже голова кругом начинает идти. Впрочем, это его не останавливает. Правой рукой Чон мнет набухшую мошонку, левой — ласкает ягодицы и массирует колечко плотно сжатых мышц. Чимина дико трясет, он задыхается от стонов, — обхватывает голову Чонгука своими сочными бедрами и неосознанно сдавливает между ними, не давая двигаться. В такие моменты Гуку удается выпускать изо рта залитый слюной член и прокашливаться, чтобы сразу же после снова вобрать полностью. Помогая себе рукой, Чонгук решает сильнее расслабить глотку, позволяя члену проскальзывать глубже, издавая гортанные хлюпающие звуки. Трение вызывает жуткое жжение, но зато Чимину приносит то самое долгожданное наслаждение, вслед за которым он готов обильно кончить. — Я сейча-ах!.. Выйди… Чимин еле-еле разлепляет глаза, чтобы увидеть, как охуенно он сейчас кончит на чоново лицо, только вот Чонгук против. Брюнету достаточно пары толчков, чтобы почувствовать губами пульсирующий канал и ощутить в своем саднящем горле горячую густую жидкость. Зная, что так можно подавиться, Чонгук усиленно глотает и плавными движениями снова начинает двигаться по скользкому стволу, пока Чимина в это время накрывает дрожью, стонами и нескончаемыми потоками мата. Как же охуенно Чонгук делает то самое, от чего Пак теперь не сможет отказаться. — Я же… проси-ил, — на выдохе жалуется Чимин, но вдруг оказывается вовлеченным в безумно пошлый поцелуй. Проныв в губы, Пак чувствует вкус своей немного солоноватой спермы, но ему почему-то не хочется отвернуться с воплем: «Фу! Не делай так больше!». Даже наоборот: Чимину с каждым чмоком начинает сносить крышу от странноватого привкуса на языке, смешавшимся с чоновой слюной. — Нравится собственный вкус? — улыбаясь с неприкрытым ехидством, Чонгук снова устраивается между разведенных бедер и медленно проскальзывает своим каменным стояком по чужому паху. — Yeah, — послушно открывая рот, Чимин пошло высовывает свой длинный язычок, призывая Чонгука сплестись с ним в поцелуе. Отказать невозможно. Эротично лаская друг другу языки, они сливаются в коротких, но глубоких поцелуях. Чонгук тем временем все так же продолжает толкаться и стимулировать свою эрекцию, решая, что можно кончить и так, только вот Чимин… просовывает свою правую руку под плотно сжатые животы и очень неожиданно для Чонгука обхватывает его член. — Не люблю оставаться в долгу, — в чужие припухшие губы произносит Пак и, напоследок мазнув своими по-блядски пухлыми губами по напрягшейся гуковой шее, сползает вниз. Ладошки обхватывают крепкие ягодицы и давят, заставляя Чона опустить корпус… — Нет, стой, — хватая за руки, Чонгук возвращает Чимина на место, — так я не увижу твоего лица. Поэтому… Самостоятельно ложась на спину, теперь уже Чонгук раздвигает свои мускулистые ноги, и, блять, Чимин бы солгал, сказав, что в этот момент он не захотел его трахнуть. Вот честно. Подобное больше смахивает на больную фантазию, но внезапно возникнувшее желание никуда не денешь. Впрочем, трахнуть Чонгука сейчас (и вообще) вряд ли получится, так что лучше уж Чимин попытает удачу в минете. — Я не умею, поэтому- — Поверь, я готов кончить прямо сейчас, глядя на твою выгнутую спину и пухлые губы. Поэтому не бойся… — ласково погладив Чимина по русым волосам, Чонгук не выдерживает шоколадного взгляда и запрокидывает голову, проявляя мужественные жилы на шее. Облизнувшись и сглотнув комок накрутившегося напряжения, Пак неуверенно устраивается между мускулистых бедер и обхватывает толстый член обеими ладошками. Такой… крупный и прямой, не то что у себя: небольшой и изогнутый. Член Чонгука идеален по всем пропорциям, хотя, в плане секса, он все же большеват. Придется использовать много смазки и потратить целые пуды терпения, а наутро найти в себе силы, чтобы подняться с кровати. Чимин на сайтиках читал всяких, что будет больно и сложно именно утром… — Если ты так соскучился по моему члену, то можешь еще часок на него поглядеть. Я не против. — А, нет! Просто… задумался, — защищаясь от сарказма, Чимин заводится и готов уже показать, как охуенно он умеет работать ртом.        Первый после передышки стон срывается в единой тональности у обоих: у Чимина потому, что головка оказывается скользкой, как леденец, и нежной на ощупь, а у Чонгука оттого, как плотно пухлые губы смыкаются на члене, и как медленно Пак вбирает плоть внутрь. Он точно впервые это делает? — Охуенно, — произносит Чон на выдохе и ласково перебирает русые пряди, при этом массируя Паку голову. Расслабляя. Настраивая на нужный лад. Чимин делает несколько неглубоких толчков и выпускает толстый член изо рта, протягивая между своим языком и головкой нить густой слюны. — Мне интересно… Ты раньше трахался с резинкой или без? — очень неожиданно спрашивает Чимин, а после языком скользит по всей длине ствола, распределяя горячую слюну: прикрывая глаза и хмуря брови от удовольствия, Пак обводит каждую выпирающую венку и пытается поставить засос под уздечкой, но губы все время соскальзывают. — Тебе… и впрямь… интересно? — дрожащим голосом уточняет Чонгук, снова доходя до грани, но вовремя останавливая себя в очередной раз. Сейчас нельзя кончать хотя бы потому, что Чимин начинает входить в раж и с каждым своим последующим действием становится все смелее и развратнее. — О-о-очень, — игриво сощурившись, Пак собирает ладошкой свою же слюну со ствола и начинает очень медленно, практически издевательски мастурбировать, глядя на Чонгука пожирающим взглядом. Высовывая язык, Чимин подстраивается в ритм и с каждым движением касается кончиком языка углубления в уретре, пробует неожиданно сладковатую сперму и наслаждается тем, как дрожит его возлюбленный от удовольствия. — Всегда с резинкой… — отвечает Чонгук, чуть погодя, а когда замечает недоверчивый взгляд, решает пояснить: — Потому что… не хотелось поймать заразу. А без секса… я не мог. — А теперь? Тоже с презервативом будешь меня… — Чимин сглатывает и специально, чертенок, недоговаривает: вместо того, чтобы закончить фразу, Пак прислоняет скользкую головку ко рту и шлепает ею по своим губам. Снова этот взгляд — вызывающий, дерзкий, заставляющий грубо схватить за волосы и протолкнуть член вовнутрь, так, чтобы Чимин задел плоть зубами и оставил за щекой. — Как думаешь, если я хочу кончить внутрь тебя, мне понадобится презерватив? Ох. Пак Чимин. А это туше. И Чонгук непременно бы победил в этой эротической перепалке, если бы его член не находился во рту у Чимина. Если бы гибкий язык не начал в быстром темпе ласкать уздечку, упруго задевая ее дразнящими движениями: вправо и влево, вверх и вниз. А потом по кругу и резкий толчок вглубь. Головка тут же достает до напряженной глотки и вызывает рвотный рефлекс, который Чимин подавить не может, поэтому снова возвращается к головке и начинает додрачивать руками. На реплику Чонгука ответа не следует, потому как оба понимают, к чему этот разговор в итоге приведет: потом уже поздно будет забирать свои слова назад… И вряд ли, трахаясь, Чон выйдет, чтобы кончить на простыни — с Чимином хочется слиться полностью, без резинок и предрассудков по поводу анатомии. — Если не… А-ах… я кончу тебе в рот, если- — Тогда кончай… — усмехнувшись оттого, что ситуация повторяется, только теперь со стороны Чонгука, Чимин вбирает член настолько, насколько ему это позволяет рефлекс, и возобновляет ритмичные движения, помогая себе обеими руками. С пошлыми хлюпающими звуками насаживаясь на ствол, Чимин прикрывает глаза от удовольствия, когда Чонгук несдержанно хватается за его светлые волосы и приятно сжимает их на затылке. Помогая Чимину и толкаясь навстречу, Чон сбивается с ритма от оргазма и давит на паков затылок, не позволяя ему уйти от ударившей в глотку горячей струи. С непривычки громко закашливаясь, Чимину приходится проглотить все, в очередной раз удивляясь тому, какая у Чонгука сладкая и густая сперма. Буквально слипается. Сделав еще несколько неглубоких толчков в сжатый рот, Чон позволяет Чимину отстраниться, отвернуться и разразиться в еще более громком кашле. Видя, как хен чуть ли не задыхается, Чонгук уже начинает жалеть о том, что так грубо поступил с ним, но ответный поцелуй решает все проблемы разом. И это похоже на обмен. Каждый попробовал свою же сперму. — И как, сладенький? Понравилось? — играя бровями, интересуется Пак, но не дает ответить сразу: целует снова, желая еще раз почувствовать смешение вкусов. — Если бы ты тренировался на бананах, они бы научились кончать, — игриво усмехаясь, Чонгук проскальзывает языком в сладкий ротик и прижимает Чимина к себе вплотную, обнимая за талию. — Люблю твои комплименты, ага, — смеясь в ответ, Пак позволяет соблазнительному брюнету напротив сжать пальцами свои мягкие ягодицы и рычит от вновь ударившей в низ живота истомы. — И меня? У Чонгука в глазах непередаваемый блеск и надежда, без которой Чон загнется. Замкнется в себе. Ощутит себя игрушкой в чужих руках. Но Чимин молчит, очень долго молчит, у него даже улыбка с лица пропадает, а возбуждение сходит на нет, придавая серьезности прекрасному лицу. Поджав губы, Пак делает короткий глоток и, уткнувшись кончиком носика в чонову щеку, прикрывает глаза. Четыре секунды — Чонгук с максимальной точностью отсчитывал, попадая в один ритм со своим сердцебиением. После… земля уходит из-под ног, когда на предположительно пятой секунде Чимин приближается к чужому уху и, касаясь губами сережки-колечка, шепчет: — И тебя. Чонгук вздрагивает всем телом и делает самый глубокий вдох за всю свою жизнь, чтобы вернуть в легкие потерянный кислород. Только вот Чимин заставляет задохнуться, уточняя более чем открыто: — Я люблю тебя. Так вот как выглядит рай? Нет ни пения ангелов, ни пушистых облаков, ни людей, одетых в белое, а только лишь Чимин на размытом от слез фоне и его ласковые губы, собирающие соленые капли с раскрасневшихся щек. Вполне вероятно, что ад выглядит так же, но если так, то Чонгук готов. — Ну вот… снова разны-ылся, — обнимая за шею, Чимин душит брюнета в объятиях и покачивается из стороны в сторону, утешая своего, оказывается, чувствительного парня. — Я не специально, вообще-то, — сковывая в ответных объятиях, Чонгук, охваченный нежностью, целует Пака в покрытое мурашками плечо. — Не описать словами, как я счастлив… — Не думай, что я не понимаю, каково это. Просто ты же у нас такой концентрированный мужик! И слезы тебе не идут, скажу честно. Так что… пошли лучше выпьем, ну! Я хочу бахнуть коньячка! — напоследок зарывшись носиком в черные волосы и вдохнув несмываемый аромат сандала, Чимин тянется к крану, включает режим душа и торопливо начинает тянуть за собой уставшего, судя по его виду, Чонгука. — А ему лишь бы бахнуть… — снисходительно улыбаясь, Чон смывает с лица слезы и следует за Паком под струи горячей воды. — Мне та-ак интересно, какой ты, когда пьяненький. Судя по рассказам Тэен, ты тот еще ебанько, — хихикая, Чимин помогает Чонгуку намылить себя, но вдруг оказывается прижатым к стене. Ну уж нет… изнасилования в ванной Пак точно не допустит. — У Тэен о-очень устаревшая информация, знаешь ли… — решая не пользоваться губкой, Чонгук набирает прямо в ладошки гель для душа и постепенно, плавными движениями, начиная с плеч, начинает Чимина… гладить (ласкать)? Скажу честно, на намыливание это не похоже. — И чего же мне ждать? — соглашаясь с правилами «новой» игры, Пак соскальзывает пальцами к низу чонового живота, царапая ноготками напрягшийся пресс и щетинистый лобок. Его руку перехватывают. Очень, кстати, грубо, но и Чимин не хрупкая девушка. Хен любит пожестче. — Скоро узнаешь… — шепчет Чонгук на ушко и тут же отстраняется, не давая Чимину себя передразнить. Однако на этот раз, вместо остроумных словечек, Пак лишь вздыхает и игриво поднимает свою ножку, упирая коленку в чонов пах. Улыбка у хена поистине дьявольская, а это значит, что Чонгук все же оказался в аду. Нет… их борьба (аки противостояние двух идиотов) никогда не закончится. Пройдет конфетно-букетный период, а они все так же будут смотреть друг на друга, пожирая взглядом и пытаясь урвать себе лидерство. И хотя Чимин каждый раз будет сопротивляться, Чонгук все равно останется при своей власти.

Форевер энд эвер.

###

Если бы купание нашей парочки закончилось спокойно… Вот именно, что «если бы». Черта, делившая прошлое и настоящее — стерта, грань, за которой Чимин по-настоящему влюблен — позади, а скандалы, интриги и петушения все продолжают следовать за нашей ебанутой парочкой. Вот вам и порция «адекватности»: получив по заднице, Чимин без полотенца вылетает из ванной комнаты и убегает в спальню, закрываясь там на все замки. Чонгук же, услышав хлопок двери и щелчок, поднимает с пола оба полотенца, укутываясь теплее, — ему теперь как минимум десять минут придется сидеть в гостиной. Чимин в спальню не пустит со стопроцентной вероятностью, потому что пять минут назад они чуть нечаянно не потрахались в ванной. Чонгуку удалось войти пальцами и совершить несколько тестовых толчков, но следующий толчок получил уже он сам, когда Чимин ударил пяткой по яйцам. Впрочем, тест удался, потому что Чону удалось понять, сохранили ли эластичность анальные мышцы. И если недолгая стимуляция члена позволила Чонгуку скользнуть сразу же двумя пальцами, значит, тонус сохранился. Идеально, но… для того, чтобы Чимину не почувствовать дискомфорта во время коитуса, нужно проникновение как минимум трех пальцев. А лучше четырех. Поэтому сейчас главная задача для Чонгука — доставить своему возлюбленному как можно меньше боли. Понимал бы это Чимин — цены бы ему не было. Просидев с мыслями «о первом разе» где-то около десяти минут, Чонгук, как и предполагал, слышит заветный щелчок из спальни, а уже через несколько секунд в лестничном проеме появляется (…а лучше бы он никогда не появлялся в таком виде) Чимин. Специально или да, но Пак надел чонову ЕДИНСТВЕННУЮ не белую футболку темно-серого цвета с очень, блять, подходящей надписью на спине — «I know where you’re looking» — и провокационной стрелочкой, направленной вниз. Честно, когда Чонгук собирал чемодан, он даже не обратил внимания на эту футболку, больше уделяя внимание верхней одежде и обуви. А про надпись на спине парень и вовсе забыл, когда складывал все в стопочку, в общем… хватит оправдываться. Становится похуй, нарочно ли Чон взял эту длинную футболку, когда Чимин уже надел ее и закончил образ серого цвета трусами. Спасибо, что хоть своими. — Помнится, у тебя много своих футболок… — изгибая бровь, Чонгук поднимается с дивана и махровым рулетиком топает наверх, дождавшись своей «очереди». — Помнится, кому-то нравилось, что я так делаю, — бросает Чимин в лицо и, изящно обогнув Чона, бесстрашно уходит на кухню. Знает прекрасно, паршивец, что у Гука на это аргументов не найдется. Ну-ну, посмотрим еще, кто кого. . «Ну-ну» случается тогда, когда Чимин, приготовивший все к бухалову — достал стаканы, разложил закуски в тарелки и расставил бутылки, — замечает своего парня, расслабленно идущего в гостиную. В темно-бордовой растянутой футболке Чимина с большим V-образным вырезом. В ПРОСВЕЧИВАЮЩИХ черных шортах Чимина, под которые обычно трусы надевают (а Чонгук решил воздержаться!). И, конечно же, в черных носочках Чимина с тремя белыми полосками. Он бы еще чемодан его на голову надел, честное слово. — Умно, очень умно, Чонгук, — с сарказмом аплодируя, Чимин заканчивает сервировку, поставив на стол приготовленные Гуком мочи с фасолью адзуки. Для закуски очень даже сойдет. — Зато твои вещи будут пахнуть мной, — хватая с кофейного столика пульт для обогревателя, Чонгук снижает температуру, зная наверняка, что скоро будет оооочень жарко. Оставив на двадцати двух градусах, брюнет кладет пульт на спинку дивана и спешит на кухню, чтобы помочь своей пчелке, порхающей около настенной тумбочки. Не доставая, блять, до верхней полки, Чимин уже делает шаг назад, чтобы развернуться и взять для себя стул, только вот Гуку кажется, что так слишком просто и скучно. — Блятушки! Чон! — выкрикивает Пак, когда Чонгук, обхватив хена за бедра, поднимает его высоко над полом. Страшно, вообще-то. — Почему ты такой внезапный?! — Давай бери, что хотел, — игнорируя вопросы, Чонгук подводит Чимина еще ближе к тумбе и, пользуясь случаем, кусает за ягодицу, оставляя на темно-серой футболке след от зубов. — Айщ! Меня пиранья за задницу цепанула, что ли? — дергаясь, Чимин чуть не роняет припрятанный наверху пузыречек с кокосовым экстрактом, но высшие силы спасают важнейший ингредиент от падения. Ведь тростниковый ром с кокосовым концентратом — это божественная композиция. Теперь пришло время непьющему Чонгуку насладиться этим будоражащим вкусом и ароматом. — Пф, я даже толком не укусил, — заметив, что Чимин взял то, что нужно, Чон опускает парня обратно на пол и медленно выпрямляется, дабы не шокировать свою спину. — Больше так не делай. Я не хочу твой позвоночник лечить потом, — встряхивая все еще неизвестную для Гука бутылочку, Чимин взволнованно смотрит на покрасневшую от напряжения шею. Еще бы, такую тушу поднять — надо постараться! — Если ты на свой вес сейчас намекаешь, то перестань. Я сотку без проблем поднимаю, — фыркнув, Чонгук гордо задирает нос, но тут же получает по подбородку. — Ну вот и поднимай, а мою тонну не трогай, — напоследок ущипнув за щеку, Чимин ловко ускользает от «наказания» и огибает стол, садясь с противоположной стороны. Так будет безопаснее. — Это мы еще посмотрим, — хмыкая, Чон подходит к столу и, упершись в него ладонями, принимает позу альфа-самца, пожирающего взглядом свою самочку. — Не идешь на уступки? — с легкостью игнорируя чоновы выебоны, интересуется Чимин и берет с тарелки один мочи на пробу. — Мне нравится. — Еще бы! Так должен вести себя настоящий мужчина, — снова «начесывая свой петушиный хохолок», Чонгук очень изящно садится мимо стула и чудом не падает, вызывая у Чимина ор до самой Фудзиямы. — Я про мочи говорил, — откусывая еще кусочек, Пак продолжает посмеиваться с Гука, обескураженного своим полным пролетом. Только вот стоит брюнету зыркнуть поистине угрожающе и схватиться за стул, как рисовая булочка застревает посреди горла. — Хен, — поднимая стул высоко над полом, Чонгук не спеша огибает стол, приближаясь к Чимину. — Эм… ч-что? — решая, что Гук вряд ли способен на убийство, Пак остается на своем месте, только вот вилку в руку берет. На всякий случай. — Разве от своих любимых отсаживаются? — намеренно громко ставя стул рядом с Чимином, на этот раз Чонгук садится более чем изящно и хлопком в ладоши выключает свет в гостиной, создавая интимную обстановку на кухне: один только светильник с приглушенно рыжим светом окутывает комнату. — Ну… — заторможенно отвечает Пак, почесывая голову и пытаясь глазенки свои оторвать от линий вен, которыми извиты чоновы руки. — Кто знает, как на тебя крепкий алкоголь подействует, а? — сообразив, как закончить свою мысль, Чимин носочками касается пола и очень палевно отодвигается, а затем и вовсе отворачивается, чтобы приготовить кокосовый ром. И почему Паку сейчас так неловко? Они, блять, двадцать минут назад сосали друг другу, а сейчас ведут себя так, будто только вчера начали встречаться. Как бы то ни было, Чонгук лезть нарочно не начинает, позволяя Чимину все подготовить: почему-то он уверен, что скоро… рюмочки через две… любимого придется от себя силой отлеплять. — Я пил виски. И ничего, — пожав плечами, Чонгук тоже тянется к японской сладости и берет сразу две булочки. — А я пил абсент с шампанским. На выпускном. После этого мне больше ничего не страшно. — Хуево было? — сожалеюще спрашивает Чонгук и внимательно следит за тем, что именно Чимин добавляет в рюмки с ромом. — Хуево — это мягко сказано. Юнги тогда пришлось отпуск брать. Я даже с кровати не мог подняться, — усмехаясь, Чимин вспоминает ту злополучную неделю и покрывается мурашками. В те дни приступы следовали чуть ли не друг за другом, потихоньку уничтожая терпение Шуги и психику беззащитного Чимина. Таблетки нельзя мешать с алкоголем, но кто об этом задумался? Вот именно, что никто. Однако сейчас, когда многое уже позади, а таблетки валяются где-то на дне чемодана, Пак снова собирается натворить дел и будь что будет. — Давай на этот раз не натворим ничего такого, чтобы нельзя было с кровати подняться, — доедая вторую булочку, Чонгук вдыхает приятный запах кокоса и благодарно принимает выпивку из рук своего бармена-парня. А Чимин, услышав нечто ДВУСМЫСЛЕННОЕ, поворачивается в сторону ничего не подозревающего Чонгука, блаженно нюхающего содержимое рюмки. Неужели он не понял, о чем только что сказал? — Прямо-таки ничего? — по-лисьи хитро сощурившись, Чимин расплывается в намекающей улыбке, заставляя Чона сделать мысленный ревайнд и убедиться в том, что ранее сказанное все-таки имело эротический подтекст. Надо же… а Чимин, оказывается, совсем от рук отбился! Надо бы его наказать. — Если расслабишься в нужный момент — обещаю, встанешь, — игриво отвечает Чонгук, решая подыграть, и проскальзывает языком по сухим губам перед тем, как протянуть свою рюмку к рюмке Чимина. — Выпьем за нас? — предлагает раззадоренный Пак и тоже облизывает губы. На автомате. — Нет. Сначала за тебя: твое здоровое будущее. — Мм, отлично. Несколько раз чокаясь, парни одновременно опрокидывают в себя первую порцию, и оба тянутся к одной и той же закуске. Бедная булочка разрывается, причем далеко не напополам: Чонгуку достается практически весь десерт, а Чимину отщипонька какая-то. Такой даже мышка не закусит. — Эй! — возмущенно воскликнув, Пак кладет оторванный маленький кусочек в рот, но это не спасает от горячки. — Так нечестно! Вот, знаете… возможно, Чонгук сейчас бы подумал о чести, но его рот, блять, «хуя печет», так что своего взбудораженного наглостью парня он не слышит и засовывает в рот мягкую булочку целиком. Прохладная бобовая паста адзуки вытекает изнутри и приятно обволакивает саднящее горло, принося наслаждение вкупе с ударившим в голову градусом. Первое, что видит Чонгук, открыв глаза, — надувший губы Пак Чимин, требующий одним только взглядом возмещение отнятой закуски. Между прочим, эта булочка была последней. — Только не бей! — поднимая руки в защитном жесте, Чонгук тут же их сводит, защищаясь от своего бомбящего от несправедливости парня. — Мы же пили за МОЕ здоровье! — понимая, что забить Гука ладошками не получится, Чимин вдруг слезает со своего высокого стула и, устроившись меж разведенных чоновых бедер, начинает брюнета щекотать. Причем беспощадно. Залезая руками под футболку и надавливая между ребрами — так получается больнее и смешнее. — Йа-ай! Я винов-а-ха-ха-ха… Ауч! — пытаясь отбиться, Чонгук ощущает, как постепенно обмякает его тело, а потому сдается, не пытаясь бороться. — Чур мандаринка тогда моя! — заканчивая издевательства, Чимин задирает голову и пытливо ждет, пока Чонгук кивнет. А у Гука мурашки по спине прокатываются, потому что Пак все еще держит руки под футболкой и водит пальцами по ребрам. Еще выше и Чимин дотронется до сосков… — Да хоть все, — вместо кивка Чонгук наклоняется и, немного не попадая из-за головокружения, целует Чимина в уголок губ. Паку же удается почувствовать приятный привкус сладкого риса и бобовой пасты, и это побуждает его дотянуться самому, чтобы снова поцеловать, теперь уже в губы. С языком. Придерживая за плечи. Конечно, не очень удобно из-за того, что Чонгук, и без того высокий, сидит на барном стуле, но кого это волнует после рюмки дурманящего рома? — Давай еще одну, — судорожно предлагает Чимин, сладко отлепляясь от чоновых губ. — Так сразу? — несогласно хмурясь, Чонгук выпрямляется и ждет от хена четкого обоснуя этому резкому желанию. Они же выпивают, а не убухиваются. Пф. Еще чего. Будто бы Чимин вопрос задал. В его реплике было «Давай» и совершенно отсутствовал вопросительный знак — так что похуй на мнение Чонгука. — Теперь за твое здоровье, — протягивая Чону второй шот, Чимин не садится обратно на свое место. — На брудершафт. Ну и как такому настойчивому откажешь, а? Тем более зная, что в конце брудершафта обычно целуются, закрепляя тем самым дружеские или любовные отношения. Называется: была не была — номер два. Сползая со стула, чтобы было удобнее, Чонгук переплетает свою руку с рукой Чимина, а затем, нежно поглядев друг на друга, парни снова одним глотком заливают в себя обжигающий ром. Второй идет легче, но закусить все же хочется, и Чонгук пытается выпутаться, чтобы остановить пожар во рту, только вот Чимин считает, что старый-добрый поцелуй охлаждает намного лучше любой закуски. Страстно хватая Гука за шею, Пак притягивает брюнета к себе настолько, что они оба на мгновение теряют равновесие: приходится вжать Чимина в кухонный стол, чтобы самому не упасть, а за все то, что происходит после, Чонгук ответственности не несет. Правда-правда. Поцелуй получается долгим и… опасным. Особенно опасным становится тот момент, когда Чимин, пошло лежащий на столе, укладывает свои ноги на чоновы плечи и немного съезжает вниз. Упирается задницей прямо в чужой пах. Чувствует, детально и во всех подробностях, как твердеет между ягодицами больших размеров член. Нет. Не так все должно произойти… — Подожди… — Чимин пробуждается и грубо отпихивает Чонгука ножкой. — Я хочу по-другому. Сейчас все выглядит очень предсказуемо. — В смысле? — перехватывая бойкую ногу за лодыжку, Чон спускает ее со своего плеча и поднимает Пака со стола, обхватив за бедра. — Я тут подумал и… короче, по пьяни мне все же не нравится… — Чимин стыдливо отводит взгляд и тяжко вздыхает, не зная, как собрать и объяснить все свои мысли. — Хочу, чтобы все произошло осознанно, и чтобы была «искра, буря, безумие»! — Хорошо, тогда зачем ты меня поцеловал? И почему решил лечь на стол с раздвинутыми ногами? Как мне нужно было это понять? Мимо пройти, что ли? — заваливая Пака важными, между прочим, вопросами, Чонгук опускает парня на пол и строго упирает руки в бока. При этом стараясь не шататься. — Айщ! Все! Я знаю, что проебался, так что давай просто допьем! — отходя в сторону, Чимин снова идет наливать ром, но на этот раз без разбавления кокосовым экстрактом. Чистые семьдесят оборотов пиратского алкоголя. — И в чем, блять, прикол? Нет, честно, Чонгуку непонятно, почему нельзя просто взять и… Подождите. Может, Чон уже с мозгами попрощался (именно), но сейчас ведь речь идет о Чимине, в котором сомнений столько, что из них можно было бы еще одну Китайскую стену смастерить. И винить его за то, что он прокололся — нельзя. Более того, Чонгуку с самого начала не понравилась идея пьяного секса: ощущения притупленные и множество моментов из памяти наутро вылетает… Не получая ответа, Чон отвлекается на нечто, противоречащее всем законам алкопития. Чимин хуярит в ром вино! Идет на понижение, зная, что это поможет растрясти тело и… тело, потому что дух к тому времени уже покинет свою бренную оболочку. Конечно же, Чонгук мог бы сейчас возмутиться и воспротивиться — должен был, но он не делает этого и послушно выпивает чиминову бодягу, перед этим предупредив самого Чимина о последствиях. Да плевать на все. Заебали уже все эти предупреждения и предостережения! Нельзя, что ли, раз в год взять и нарушить кредо опытного алкоголика, смешивая несмешиваемое. Вот и Чимин считает, что можно, а Чонгук… он просто молится за чужую задницу. . Последствия двух последних рюмочек с «виноромом» накатили слишком внезапно. И оказались разрушительными. Как только Чонгука повело, а Чимину отбило мозги, оба превратились в отпетых идиотов, готовых «взорвать» Японию в час ночи. «На слабо» выпилившись в сад, прямо в той же одежде, что и была на них надета дома, двое вразвалочку поперлись к главному входу. СЛАВА БОГУ, что им не хватило ума взять с собой ключи, и вдвойне спасибо тому, что идея с ночной «прогулкой-тусовкой в трусах» перестала быть интересной, потому что Чимин быстро замерз и даже немножко протрезвел. Вернувшись в дом, причем снова через задний двор, Чонгук решил «зажечь» прямо в гостиной и, забрав с кухни недопитую бутылку вина, включил музыку на всю громкость. Бросив телефон в сторону дивана и, конечно же, промахнувшись, Гук прямо с горла бахнул винца и начал оттанцовывать. Даже несмотря на дикое опьянение, плавные движения получались плавными, а отточенные еще более резкими: Чимин, не сдержавшись, начал снимать видос, в котором пьяно комментировал происходящее. Со словами: «Круто будет утром на это посмотреть, хе-хе-хе» — Пак двинулся в сторону Чонгука и, как полагает пьяному оператору, начал совать телефон в лицо. Истыкав Чону все ебало, Чимин начал спускаться ниже и, снова бомбанув супер фразочкой, цитирую: «Ооо, это мой мальчик на танцполе!» — приблизил камеру к ебтвоюмать резинке просвечивающих шорт. Само собой, что НЕ ТОЛЬКО шорты засветились на видосе, но и то, что под ними, а хуже всего этого только паковы комментарии… Думаю, лучше будет рассказать тогда, когда они это вместе потом глянут. Закончив свой импровизационный танец, Чонгук выбил из рук Чимина телефон, не попросив прощения за это, потому что «Заебал снимать» и «Тащи сюда вторую бутылку». По правде говоря, Чимин менее пьян, и по состоянию Чонгука он может судить о том, что ему, кажется (нет, не кажется), хватит. Только вот «менее пьян» не значит, что трезв. Поэтому Пак послушно принес бутылку пока еще нераспечатанного рома и покорно отдал ее Чону. В этот же момент поп-песня сменилась роком, и тогда начался трэш. Мало того, что у Гука голова кружилась, так он еще и трясти ею начал, перемешивая мозг в такую кашу, что удержать равновесие не удалось бы никаким образом. С открытой бутылкой падая на пол, Чонгук разлил содержимое по паркету, а Чимин, который побежал к нему на выручку, поскользнулся и упал на задницу, чудом только не разбивая затылок об пол. Шикая и потирая копчик, Пак кое-как перевернулся и увидел перед собой охуительную картину. Чонгук, до этого ладошкой пытающийся загнать ром обратно в бутылку, бросает эту затею и начинает слизывать алкоголь прямо с паркета. Нельзя сказать точно, когда у Чимина проснулась трезвость — после сокрушительного падения или после увиденного, но Чонгук, лакающий ром с пола — это определенно диагноз. «Перепой» называется. — Бля… Чон, ты идиот, перестань! — за волосы оттаскивая псину от лужи, Чимин перемещает Чонгука на сухое место и переворачивает его на спину. Гуку пиздец хуево, потому что он бормочет что-то про воду, а это значит, что пришел сушняк. Быстро. Собственно, как и белочка. С трудом поднимаясь на ноги, Чимин шатающимся столбиком доходит до кухни и хлопает в ладошки, решая сделать себе посветлее. Только вот громкая музыка перебивает, блять, хлопки, поэтому Пак очень злобно пинает валяющийся на полу телефон и только после выплеснутых эмоций нормальным образом вырубает музыку. Не обратив внимания на состояние Чонгука, Чимин возвращается на кухню и успешно включает свет. Трясущимися руками налив воду в стакан (и пролив добрую половину на себя), Пак бредет назад и снова хочет пнуть, только вот не телефон, а Чонгука. Этот ушлепок снова дополз до лужи с ромом, но теперь уже не лижет пол, а хлещет остатки из бутылки. Когда-нибудь (= никогда, потому что Чонгук не вспомнит) Чимин огребет за это, но нат тудей. Такого тачдауна даже Чон не ожидал: заехав ногой по бутылке, Пак выбивает ее из рук и садится на брюнета сверху. Чонгук лениво ошарашен, но слишком пьян, чтобы понимать, почему он в шоке, поэтому, еле-еле разлепив глаза, брюнет тянется руками к прозрачному стакану с какой-то другой жидкостью, при этом бормоча что-то невнятное. Выпивая залпом, Чонгук сокрушается обратно на пол, ударяясь затылком и морщась от боли, а Чимин в это время трезвеет со скоростью света и решает больше НИКОГДА НЕ ДАВАТЬ ЧОНГУКУ ПИТЬ. Тэен ржала, а вот Паку как-то не смешно сейчас, потому что, судя по ухудшающемуся состоянию, Чона сейчас либо полоскать начнет, либо еще хуже — вырубит. И как Чимин его тащить-то будет в одиночку? — Чонгук? Ты встать можешь? — Пак пытается достучаться пока еще без криков и пощечин, но в ответ слышит только сдавленное мычание о болях в животе и умоляющие стоны. Отлично. Знаем, проходили. Следующий пункт назначения — унитаз. Всю ночь… ну, почти всю, Чонгука «рвало и метало». Чимин еще никогда не видел такого продолжительного процесса «очищения». Сменилась целая серия графинов с фильтрованной водой, пока Чонгук, с размазанными слюнями и соплями, не завалился спать прямо так: прислонившись щекой к ободку унитаза. Главное — уют и удобство. То, как Чимин помыл и донес своего ненаглядного до дивана — это отдельный рассказ, который, впрочем, не требует подробности. Поэтому перемотаем и остановимся на моменте, когда Пак, отпившись зеленым чаем и отъевшись маринованной сливой умэ, сонным взглядом посмотрел на часы. Пять утра. Отлично. Через три часа в больницу. А самое крутое то, что Чонгук не проснется как минимум до обеда. И это в лучшем случае. При алкогольном-то отравлении. Да, Чимин считает себя отчасти виноватым. Зря он не поверил Тэен и очень зря не раздвинул ноги еще раз, позволяя Чонгуку трахнуть себя на кухонном столе. Может, тогда они бы устали окончательно и легли спать… Получается, вина у Чимина полная. Это он все запорол. И готов ответить за свои ошибки.        Первым таким «ответом» становится записка. «Выпей чаю, скушай сливу и не волнуйся за меня. Я с Хироки-саном в клинику поеду. Не потеряюсь». На всякий случай написанная, если Чимин вдруг запоздает, или Чонгук проснется раньше. Приклеив желтый стикер прямо на входную дверь, Пак уходит, закрывая дверь снаружи, и бежит к уже подъехавшему Хироки-сану. Так мило было с его стороны помочь Чимину безо всяких долгих разъяснений. Да и не скажешь же, что Чонгук убухался настолько, что не в силах очнуться. Конечно, объяснить хотя бы десятую часть приходится. Завуалировав алкогольное отравление простудой, Чимин выдает более-менее подходящую теорию и убеждает Сеиджи, не вызывая никаких подозрений. По крайней мере, так казалось Паку, который даже не замечал тонкий шлейф своего перегара. Не суди и не судим будешь, — Хироки-сан не из тех людей, кто будет влезать в жизни других людей вне своей работы. Поэтому-то он и молчит в ответ, хотя отчетливо чувствует, что ему лгут. . Последние анализы и осмотры прошли на ура. Стоматолог, правда, все еще не был рад состоянием десен и зубов, но Чимин, не понимающий большей части того, что врач говорил, коряво — жестами — пообещал, что начнет лечение в Корее. Порадовало то, что с психиатром наконец-то сложился нормальный разговор. Быстрые двигательные и речевые тесты показали отрицательные, в хорошем смысле, результаты, что не могло не радовать. Да и то, как Чимин начал рассуждать — удивляло. Неужели можно принять себя настоящего так быстро? Завершив все обходы, Чимин возвращается к Хироки-сану, и уж чего он точно не ожидает, так это появления в кабинете еще одного мужчины. Смутно напоминающего… отца Чонгука. Высокий темноволосый мужчина в длинном белом халате оборачивается на звук открытой двери и смеривает Чимина с ног до головы. Большие угольные глаза с цепким взглядом изучающе сканируют невысокого паренька, заставляя Пака превратиться в ледышку. Мужчина поджимает тонкие губы и поправляет съехавшие с мужественного носа очки, чтобы после произнести мелодичное: «Ну, здравствуй». Блять, это сто процентов отец Чонгука. Прямо вот его взрослая копия. — Здравствуйте, — Чимин кланяется крайне уважительно, под девяносто градусов, и не может поднять головы — боится, что его снова зацепят взглядом и искусно размажут по стеночке. Еще бы… ведь на пороге стоит тот, кто разрушил отцовские надежды на то, что сын может еще встретить лучшую девушку и заиметь от нее красивых деток. — Чимин-щи, присядь, ты чего там замялся? — Хироки-сан пытается разрядить обстановку и подходит к остолбеневшему гостю, за руку подводя его к стулу. Чимин на несгибающихся ногах доходит до рабочего стола и присаживается на место для пациентов. Посмотреть на Чона-старшего Паку все также не хватает смелости, поэтому Хироки-сану приходится начать разговор без замедлений. — Последние анализы чистые. И хотя на первых этапах мы выявили у тебя тяжелое заболевание, сейчас — никаких отклонений… — Хм… впервые встречаю такое, — Чимин неосознанно поднимает голову, чтобы отреагировать на высказывание, и в этот момент Чон-старший замечает в светло-карих глазах смятение. — Твой организм склонен к буквальному всасыванию болезней, но вместе с тем легко борется с ними. Очень сильный иммунитет, но очень слабая психика. Чимин вздрагивает всем телом, когда ощущает на своем беззащитном плече большую ладонь — такая сильная хватка, что даже от легкого прикосновения косточки могут рассыпаться. Но ломать своего, вероятно, будущего члена семьи Чон-старший не собирается — мужчина всего лишь проводит ладонью по плечу, успокаивающе так… с заботой, что ли? — И что это значит? — тихо спрашивает Пак, обращая внимание на Хироки-сана, который с улыбкой подписывает какие-то бумаги. — Нервничай поменьше. И научись наслаждаться жизнью. Полюби тех, кто вокруг тебя, а к врагам относись так, словно они — космический мусор в твоей Галактике. Не обращай внимания. — Сеиджи, ты как всегда литературен, — закатывая глаза, Чон-старший забирает подписанные другом и коллегой бумаги, а после неожиданно улыбается Чимину, вводя паренька в ступор. — Я… я постараюсь. Спасибо вам за все. Огромное. Понимаю, что слов недостаточно, но это большее- — Не напрягайся, — проходя мимо, Чон-старший очень знакомо жестикулирует, напоминая в такие моменты Чонгука. — Лучше позаботься о моем сыне. Он тот еще… — мужчина поправляет очки и изгибает бровь, — «подарочек». И в этом мы с ним похожи. Чимин от внезапно откровенного ответа аж со стула поднимается, скрипя ножками, и тем самым заставляет Чона остановиться у самого выхода. — Значит, вы меня не ненавидите? — со страху выпалив то, что хранилось в мыслях, Чимин не верит своим ушам. Вот блин, мог же промолчать! Сказать «До свидания» и прикинуться ветошью, но нет, и в этом весь Пак Чимин. Так или иначе, вопрос был задан, и он требует незамедлительного ответа — при положительном результате у Чимина вовсе не останется сомнений. Потому что одобрение со стороны родителей — самая важная ступень для нетрадиционных пар. — Ненависть? Нет, ни в коем случае. Если Чонгук будет счастлив, буду счастлив и я. Так что, думаю… увидимся еще, Чимин-щи, — сделав короткий поклон, мужчина с кем-то здоровается вне кабинета и спешно уходит, забыв закрыть дверь. — На самом деле, Джисун ненавидит такого рода разговоры, но ты ему, кажется, нравишься, — с улыбкой пожимая плечами, Хироки-сан протягивает все еще охуевающему Чимину какую-то бумажульку с огромной печатью и торопится объяснить, что там написано. — Это отчет о твоем «лечении» и «выздоровлении». Очень важно этот документ сохранить, и… слышал я, что твой брат работает прокурором в Корее, да? — Да, — уверенно кивая, Чимин пробегается взглядом по японским иероглифам и безуспешно откладывает бумагу в личную папку. — Тогда… этот документ пригодится тебе, если вдруг что-то пойдет не так. Я и Джисун… мы постараемся наказать тех врачей, которые сфальсифицировали твой диагноз. Но если шарлатаны поганые потребуют твоего присутствия, этот отчет станет прямым доказательством. — Но почему вы сразу не используете меня и этот документ? — Потому что это тактика. Используя тебя сразу, мы сделаем крайне мощный шаг, после которого остальные аргументы уже не будут казаться весомыми. В итоге, весь суд упрется в тебя, твоего брата и эту бумажку. Разве козыри выкидывают в начале игры? Чимин хмыкает и кивает головой, понимая, что Хироки-сан прав. Одно только Паку не понятно, но об этом он не спрашивает, решая положиться на ранее услышанное: отец Чонгука участвует во всем этом не только потому, что ненавидит несправедливость? Для него важен сам Чимин? В любом случае, о таком спрашивать нужно напрямую, а не через кого-то. — Вы правы… — Хорошо, что ты понял, — заканчивая что-то подписывать, Хироки-сан прерывается на важный разговор и тяжело вздыхает в конце, глядя на Чимина. Понять с кем и о чем он там говорит, не представляется возможным, потому что ответы Сеиджи состоят из «да», «нет» и «хорошо». — Что-то случилось? Это про меня? — А… нет-нет. Просто… Чонгук дал мне номер какого-то своего знакомого полицейского из Токио, а его, оказывается, перевели в Саппоро. Видимо, мне придется лететь на Хоккайдо, — устало потирая переносицу и массируя виски, Хироки-сан выглядит загнанным и невыспавшимся, что, впрочем, так и есть. — Стоит ли это того? — откровенно жалея доктора, Чимин пытается ненавязчиво посеять в Сеиджи сомнение, но в таком опытном человеке, как Хироки-сан, подобное не взрастишь. — Такую возможность, в любом случае, нельзя упускать, — ни на секунду не колеблясь, отвечает доктор и открывает свой ноутбук, чтобы заказать билеты на завтра. Откладывать на другие дни — огромное расточительство. — Вы… очень добры. Чимин даже не знает, как и благодарить Хироки-сана за все то, в чем он помог. Да, конечно, отчасти дело в деньгах, ведь Чонгук кругленькую сумму отдал за тесты, но ни разу за все то время, пока Пак здесь, в Японии, и проходит «лечение», он не видел в поведении Хироки-сана меркантильность и неискренность. Сейчас и вовсе другой случай — совершенно безвозмездно японец решает бороться с прошлым какого-то еле знакомого паренька-корейца. Хотя некоторые факты Чимин все же упускает (Чонгуку Хироки задолжал чуть ли не полжизни), безграничную доброту и смелость доктора никак нельзя отрицать. Поэтому одной благодарности тут мало. Чимин пытается предложить что-нибудь взамен, но Хироки-сан непреклонен и требует одно… быть с Чонгуком. В своей жизни Хироки Сеиджи потерял и упустил многое, но самое ужасное — это отсутствие детей. С женой не ладилось совершенно, а любовь всей его жизни к тому времени уже не могла забеременеть. Но Чонгук… маленький потерянный мальчик, державшийся за отцовский халат, вновь вернул Хироки к жизни. Благополучие Гука стало наваждением для тогда еще перспективного ученого, а Джисун воспользовался этим и решил, что сынок вполне подойдет на роль подопытного. Двух зайцев, так сказать, захотел убить. Сеиджи крайне плохо понимал, что творил, оправдываясь наукой и тем, что Чон-старший — намного опытнее и перспективнее. «Он знает, что делает». Тогда и начались те эксперименты, в которых Хироки-сан оказался чуть ли не главным злодеем, несмотря на то, что всего лишь являлся марионеткой Джисуна. Даже сейчас, когда, казалось бы, прошло уже столько лет и шрамы затянулись, Хироки продолжает брать на себя всю ответственность, понимая, что пусть лучше Чонгук ненавидит его, чем родного отца… За те свои ошибки платить сложно, но теперь, когда все так обернулось, — наконец-то можно. «Я хочу, чтобы Чонгук был счастлив. И твоя благодарность — искренне любить его. Прошу тебя, не дай своим сомнениям разрушить ваши жизни».        Сердце билось в глотке, готовое выскочить, но Чимин продолжал бежать, переступая со ступеньки на ступеньку и заплетаясь в ногах. Слова Хироки-сана все никак не исчезали из головы, буквально накрыв куполом, вырваться из-под которого никак не удавалось. Не дождавшись обеда, Чимин сбежал, уверив доктора в том, что доберется до дома сам. Хотя на самом-то деле… он понятия не имеет, на какой автобус нужно сесть. С Чонгуком Пак забывал обо всем, даже на номер толком не глядел, слепо следуя за брюнетом. Все же правильно говорят, что любовь делает из человека глупца. Стоя на остановке, Чимин пытается хотя бы на вид вспомнить, как выглядел тот самый единственный автобус, но они все одинаковые, как назло, только цифры разные. Вот ведь непруха. Просить Хироки-сана было слишком совестно, хотя бы потому, что он бы точно не отказал, несмотря на свое утомление. Ему бы отдохнуть… Не выдерживая наплыва одинаковых автобусов, Чимин уже собирается покинуть остановку, как вдруг ему бибикают в спину. Оборачиваясь, Пак не сразу замечает черную Сузуки, припарковавшуюся у обочины, а когда понимает, кто сидит за рулем, так вообще хочет сбежать обратно в Корею. Чон Джисун открывает окошко и высовывает руку, подзывая Пака к машине, и Чимин сдается, неуверенно плетясь в сторону иномарки. Неловкость перед возможными родственниками — mode on. — З-здрав- — Садись, — обрывая на полуслове, мужчина открывает дверь и предлагает занять переднее сидение. Судя по интонации голоса, отказов Чон-старший принимать не собирается… — Спасибо, — пытаясь более-менее изящно залезть в машину, Чимин в самый последний момент путается в ногах и заваливается в кресло, тут же краснея от стыда. Вот блин… вдруг сейчас папашка скажет, что он неуклюжий, и «Как вообще моему великолепному сыну мог понравиться такой неповоротливый парень?». Только вот… — Прямо как Чонгук, ей богу, — смеясь, Джисун дожидается, пока Пак отсмущается и закроет уже, наконец, дверь. — Прошу прощения, — не поднимая головы, произносит Чимин и начинает вертеться из стороны в сторону, ища ремень безопасности. — Расслабься, Чимин-щи, — обращая внимание на невинную и милую сторону Пака, Джисун неосознанно сравнивает этого парня с другими пассиями своего сына. И очень быстро понимает, что Чимин — вне конкуренции. — Угу, — по-прежнему скованно отвечая, парень наконец-то пристегивает себя ремнем и потирает вспотевшие ладошки о джинсы. Пиздец неловко. Словно они не в машине едут, а сидят на каком-нибудь семейном ужине, который решит судьбы двух семей. Кажется, что нормального разговора у Чимина и Чона-старшего не получится… Но не тут-то было. После гребаных десяти минут в диком напряжении, Джисуну надоедает молчание и неуверенные ответы Пака, поэтому он решает свернуть с намеченного пути и везет Чимина в какое-то, со слов мужчины, охеренное заведение с японской кухней. Преодолевая нежелание раскрываться, Чимин постепенно теряет свою неуверенность, начиная заинтересованно отвечать на вопросы старшего, и даже с радостью пробует разные блюда в ресторанчике, а потом еще требует поделить счет на двое, чтобы каждый заплатил половину. Конечно же, Джисун положительным образом оценивает порыв воспитанности, но все равно платит сам, советуя Чимину лучше потратить эти деньги на более важные вещи. Например, на еще одну поездку с Чонгуком. Куда-нибудь на юг. Да уж, было бы круто… Но круче любого юга — внезапная откровенность Чона-старшего на обратном пути. Джисун поведал Паку не только о своем прошлом, но и том, что сейчас боится своего сына, зная, что Чонгук хоть и простил его, но внутренне все равно держит обиду. Именно поэтому Джи, как отец, не может додать сыну той любви, которой ему не хватает. Он винит себя во всем и практически умоляет Чимина о том же, о чем говорил Хироки-сан. Любить. Просто… принять этого человека и себя, в первую очередь. Безо всяких предрассудков, до которых Чону-старшему совершенно нет дела — так он и говорит вновь смутившемуся Чимину, уверяя его в том, что уже давным-давно смирился. Нет нужды гнобить Пака за его решение. И Джисун не собирается. Он лишь благословляет Чимина и с широкой улыбкой просит его быть сильнее обстоятельств, готовых свалиться в любой момент. Наверное… именно тогда, на прощание, Чимин по-настоящему искренне благодарит Чона-старшего и обещает позаботиться о Гуке с максимальной отдачей. Возможно, Чимину не суждено любить Чонгука всю свою жизнь, но разве это должно интересовать «сейчас»? Те, кто живут прошлым и пытаются заглянуть в будущее — поистине несчастные люди. Им попросту не хватает того самого настоящего, в котором каждый день становится долгожданным и насыщенным, а каждая мелочь приносит маленькое счастье.        Чимин, стоя у калитки, еще долго провожает взглядом черную иномарку, переваривая в себе все то, что он узнал за сегодняшнее утро и обед. Проглотить и забыть — сложно. Выплеснуть обратно — не получится. И Чимин, прислонившись спиной к каменной ограде, пережевывает, перемалывает, переваривает. Сквозь навязчивый поток мыслей он слышит, как гремит вдали гроза, и вдыхает полной грудью свежий озоновый аромат. Тучи наплывают практически разом — темно-серые, плотные и густые, гонимые поднявшимся ветром. На улице вмиг темнеет, а те теплые потоки воздуха, которые днем окутывали открытые участки кожи, смешиваются с ледяными порывами, создавая плотный белесый туман. Чимин специально дожидается дождя. Нарочно промокает под ним до тех пор, пока с волос не начинает обильно капать. Приятный озноб сквозь теплую толстовку приносит облегчение и желание быть заключенным в согревающие объятия. Пальцы сжимают стальные ключи в кулаке: Чимин ждет еще немножко, доходит до самого пика и срывается со всех ног, когда замечает в окне движение и исцарапанную ровными полосами спину. Руки дрожат, открывая замок, а ноги подкашиваются, когда остается один оборот. Еще немножко и Чимина разорвет от абсолютно крезового ощущения, будто бы все то время, пока Пак искал счастья, оно находилось у него под носом. А сейчас их разделяет дверь. А сейчас их не разделяет ничего: Чонгук только-только успевший натянуть футболку, притом наизнанку, держит в руках желтый стикер, но не имеет возможности прочесть. Насквозь промокший Чимин смотрит в самую душу: так нежно и долгожданно, словно они вечность не виделись, и поэтому Чонгук не выдерживает. Сминает стикер в кулаке, выбрасывая под ноги, не желая знать сейчас ни о чем, и босиком выходит за порог, из последних сил обнимая своего возлюбленного. Футболка и шорты тут же промокают, а стопы охватывает проникающий под кожу холод, но брюнет не отпускает и терпит, пока Чимин, обнимая в ответ, не решает сделать шаг вперед. В их теплый дом. — Идиот… простудишься опять, — горячо в шею шепчет Пак и немного отстраняется, чтобы посмотреть на Чонгука: его бледное лицо и сухие губы, красные глаза и килограммовые мешки под глазами. Пускай и уставший, но такой настоящий, что не хочется никуда отпускать и никому отдавать. — А теперь скажи то, что хотел… — сокращая расстояние, Чонгук кончиком носа проводит по влажной щеке и ласково обхватывает ладонями чужое лицо. — Я слышал, но скажи еще раз… Что же разделяет их сейчас? Чимин прислушивается к себе и понимает, что… ничего не слышит. Потому что сердце бьется громче кричащего в агонии разума. — I really love you, — шепотом отвечает Чимин и видит в отражении вновь наполнившихся слезами глаз себя настоящего. Полюбившего и ставшего любимым, вопреки всем тем трудностям, которые были на его пути… Их пути.