История одной принцессы

– Давно хотел спросить, – как и всегда, прерывая игру, проговорили оба парня одновременно, что Хёнчолю казалось невероятно милым. И да, как выяснилось позднее, новый знакомый Джина вскоре стал его новым третьим другом, а если по правде, то первым и реальным, не беря в оборот кукол. Это и был Но Хёнчоль. Этому парню, как он успел сказать ранее, семнадцать лет, и он учится в старшей школе, а приходит к Сокджину по случаю того, что в данный момент каникулы. У Хёнчоля есть старшая сестра, которая работает нянечкой в группе Джина, поэтому парень со словами: «Я и так никуда не поступлю, кроме как на воспитателя, а тут как раз стажа наберусь», вызвался помочь ей. По этой же причине Хёнчоль всегда носил любимый розовый фартук Джина, ведь готовить или рисовать красками с детьми было бы весьма опрометчиво, тем более, парень боялся даже брызг воды, а когда выходил с детьми на прогулку, то сторонился уже практически высохших луж. А как бы была высока вероятность измазать его любимую с багровым кармашком на левой стороне груди белую футболку, которую он непонятно зачем надевал на такую «опасную», по его словам, работу. Да и вся его одежда была светло-яркой, прямо как он сам, поэтому фартук был его неотъемлемым атрибутом и придавал какую-то своеобразную изюминку легкой милоты и доверия, в особенности со стороны Джина. Но как раз это привлекало большинство девочек в нем, и, когда Сокджин наслаждался компанией своего хёна, те, не стесняясь, подходили к ним и упрашивали Хёнчоля сыграть уже с ними. Тот не мог отказать, да и Джин был не против, по крайней мере, говорил так, ведь осознавал, что Хёнчоля нельзя было привязать или заставить остаться и играть только с ним всегда, потому, пусть и совсем не хотя, но отпускал его. Но это только сначала, когда мальчик мог издалека наблюдать за вешающимися на него девчонками. Он просто молча смотрел и тихо то ли злился, то ли завидовал, да и сам он не мог понять, что это, но Джин знал одно точно, что теперь он не мог играть один: чего-то не хватало, вернее, кого-то. Потому, когда хён оставлял его одного, мальчик чувствовал себя чертовски одиноко, намного более одиноко, чем когда у него никогда и никого раньше не было, ведь теперь его оставляет тот, к кому он уже привык. Да, когда-то всех в мире ему заменяли куклы, но теперь даже они не могут заполнить пустоту отсутствия лишь одного человека. Потому теперь они просто лежат в своих кроватях, словно ожидая во сне возвращения Хёнчоля почти так же сильно, как Джин, который сидел рядом с замком, но смотря не на принца с принцессой, а сидящего вдалеке от него веселящегося и сияющего хёна. Его раскосые глаза излучали такой теплый свет, что мальчик чувствовал его во всех углах комнаты и даже спиной, где бы Хёнчоль ни находился. Именно из-за этого Джин не мог игнорировать отсутствие хёна. Какое-то время он все же мог мириться с разделением дорогого ему человека, но, когда Хёнчоля стали забирать у Джина все чаще и продолжительнее, тот уже не мог стерпеть, поэтому, поднимаясь и оставляя за своей спиной замок и кукол, тихо и понемногу подбирался к своему хёну. Сначала он подходил не особо близко, играя во двух шагах установленную небольшую железную дорогу. Пытаясь быть ближе к Хёнчолю, Джин, покидая железную дорогу, как поезд холодную серую станцию, направлялся дальше по маршруту, концентрируясь на своей конечной колоритной цели, а чтобы её добиться, мальчику пришлось приблизиться к самой ненавистной ему вещи в группе – ксилофону. Во-первых, его совсем не привлекала причудливая форма машинки, а темно синий цвет отталкивал еще сильнее, а во-вторых, звуки этого инструмента были кривые, скрипучие, до невероятности нудные и просто неприятные, не говоря о том, что они мешали Джину концентрироваться. Но для наглядности того, что мальчик подошел к этому подобию музыкального инструмента не зря, Джин притворно несколько раз все же ударил по двум металлическим пластинкам только в уважение того, что они были красивых оттенков розового. Покривив лицо из-за попадания в уши мерзких звуков, мальчик оставил это бесполезное занятие и уже прямым шагом пошел к Хёнчолю. Первые несколько раз Сокджин дико стеснялся, но все-таки находил храбрость подойти, а какое-то неопределенное чувство придавало шаткий каркас, обрамляющий смелость и укрепляющийся с каждой новой попыткой завоевать внимание хёна. Джин мог недолго постоять рядом, сесть где-то недалеко от Хёнчоля, лишь внимая или поедая взглядом все, что происходит вокруг. Какое-то время мальчик старался не выделяться, не разговаривал и оставался полностью инертным, просто изучая неведомый ему социум, но вскоре он понял, что так не обратит внимания на себя, ведь хён разговаривал и играл с веселыми и громко смеющимися девочками. Джин же был другим – его прелесть была скрыта внутри, но он предпочел измениться. Он начал разговаривать, играть с другими и старался уступать, пусть ему что-то и не нравилось, пытался влиться в новую для него атмосферу, а когда у него полностью вышло сдружиться с компанией детей вьющихся у Хёнчоля, он научился улыбаться, и улыбка его была настолько прекрасна и чиста, что затмевала любой даже самый громкий смех. Хёнчоль тоже это чувствовал — то, как Джин изменился, отчего ему хотелось проводить время именно с ним. Парень уделял мальчику так много внимания, что все дети в скором времени отстали сами собой, правда, были и те, кто еще надеялись перетащить Хёнчоля на себя, но из-за того, что Джин ходил за ним повсюду, это, естественно, никому так и не удалось. Так что почти все время, которое Хёнчоль находился в саду, он посвящал именно Сокджину. – Ты первый, – в очередной раз парень дал шанс Джину узнать что-то о его хёне раньше, чем тот откроет нечто новое о самом мальчике. – Ты же знаешь, что мне нравится твой фартук, – не спрашивая, а просто монотонно констатируя, проговорил мальчик, даже и не смотря на кивающего Хёнчоля, ибо это было бы бессмысленно, так как Джин знал, что нет детей, которым бы не нравился розовый и абсолютно чистый фартук обожаемого даже воспитателями парня. – А что это за цветы? — показал мальчик на лазурные лепестки, окружающие ярко-желтую серединку крошечных цветочков. Про серёжку Джин решил умолчать, будто и не заметив схожесть её формы с невиданными ранее синими соцветиями, чтобы не показать, что он уделяет внешности Хёнчоля много внимания и не пропускает удобно подвернувшегося случая лишний раз тайком взглянуть на хёна даже боковым зрением или из-подо лба. Джин считал, что парню лучше этого не знать, не то подколов не избежать, да и зазнаться так недолго. – Я думал, что ты так и не спросишь, – для пущей убедительности того, что он и правда ждал этого вопроса, Хёнчоль медленно и демонстративно убрал пряди иссиня-чёрных волос за ухо, словно выставляя серёжку мальчику напоказ, которую тот приметил и без него ещё при первой встрече, – а то девчонки тебя уже давно обогнали и выпытали в первую же очередь. Джин решил проигнорировать рвение Хёнчоля обратить его внимание на иолитовые камни и тот, так и не получив желаемого внимания, просто решил ответить на заданный ему вопрос: – Название этого цветка полностью оправдывает его красоту, так как, увидев его лишь однажды, ты навряд ли сможешь спутать с чем-то другим, а забыть просто невозможно, – Хёнчоль говорил о незнакомых цветах мальчику так поэтично, что Джин не мог не смотреть на лицо увлеченного и, казалось, счастливого хёна. Хёнчоль, в свою же очередь, рассказывая, продолжал расчесывать волосы принцессы, управляя руками игрушечного принца, тщательно регулируя движения не только своих, но и его кистей, пристально наблюдая за процессом в общем. Вот только Джин, казалось, совсем не контролировал себя, да и принцессу в руках, практически полностью расслабив хватку, — мальчик просто смотрел на своего хёна какими-то затуманенными глазами. Джин обожал слушать умные высказывания Хёнчоля, пусть и не понимая многого, смотреть на его увлеченные выражения и совокупность эмоций, то, как он мог внезапно задуматься, свести брови и нахмуриться, превращая все свое лицо в складчатые формы, а потом резко вспомнить недостающее или искомое им в памяти понятие и снова пуститься в рассказ. Голос тоже завораживал и увлекал в историю еще глубже, как теплый водоворот, но только не из воды, а слов, совсем не спутанных в одну неразборчивую кучу, а льющихся друг за другом дружным водопадом. – Я и названия сказать не успел, а ты уже меня не слушаешь? – наигранно обиженным тоном обратился Хёнчоль к Джину, который, не замечая ничего, кроме своего хёна, невольно выпустил Джи из рук. – Сильно тянешь: не удержал, – не придумал ничего разумней мальчик и отвел взгляд раньше, чем он встретился бы глазами с парнем. Хёнчоль, пропустив свою излюбленную шутку о том, что Джин слабей любой девчонки, просто продолжил рассказ. А подкол был вполне актуален, ведь Джин зачастую ронял множество вещей, заглядываясь на хёна, но благо, что в этот раз вещь была нехрупкая и убирать осколки, как от недавно разбитой тарелки, не пришлось. После этого Хёнчоль в помощники Джина больше накрывать на столы не брал – меньше ущерба, да и толк на лицо. – И называется этот цветок – незабудка, – только и успел сказать парень, как с губ Сокджина сорвалось: – Красиво. – Ещё бы, – поддакивал Хёнчоль, не отрываясь от избавления волос куклы от узлов, но уже своими руками. – Вот только парадоксально: незабудка – символ чистой и искренней любви, побуждающий никогда не забывать о своих чувствах, вот только сам сорванный цветок не сможет долго напоминать кому-то о второй половинке: он тут же вянет, почти как и любая любовь. Пусть Джин и не смог постичь истинного значения слова «парадоксально» или разгадать смысл аллегории про недолговечность незабудок и любви, но точно осознал, что Хёнчоль не понял, что «Красиво», которое мальчик долго выжимал с языка, предназначалось не каким-то цветам незабудкам в сортовом понятии, а одному, конкретному соцветию, украшающему своим глубоко-синим блеском ухо хёна.