The valley of kings

На следующее утро во дворце было тихо. Придворные не сновали по коридорам, не было привычной суеты. Порпентина, прислуживавшая принцу, ходила понурив голову и уклончиво отвечала на вопросы Криденса. Закончив завтракать, Криденс поспешил найти гувернёра, чтобы выяснить, что именно случилось в прошедшую ночь, но тот словно сквозь землю провалился, как и другие придворные. Расписание уже давно сбилось, а волнение нарастало. Спустя несколько часов Персиваль отыскал Криденса в заснеженном саду. Принц сидел на витиеватой белоснежной скамейке. Юноша заметил, как гувернёр осторожно подсел к нему и принялся, как и он, разглядывать небольшой, покрытый льдом пруд. Криденс не спешил задавать вопросы, боясь получить на них единственный ответ. По понурому лицу гувернёра и без слов стало понятно многое. Через несколько минут молчания Криденс опустил голову, уткнувшись взглядом в колени, и тихо спросил: — Почему никто не хочет рассказать об этом мне? — Криденс… — Принц выдохнул и чуть нахмурил брови. Шмыгнув носом, он старался не раскиснуть прямо сейчас, не расплакаться вновь перед гувернёром и быть сильным мужчиной — таким его хотел видеть отец. И сейчас пришло именно то время, когда нужно меняться. — О чём вы думаете сейчас? — повернувшись, он постарался как можно более безмятежно поинтересоваться. Это давалось с трудом, но нужно было внушить хоть кому-то, что он сможет всё перенести и справиться с этим. — Я стараюсь ни о чём не думать, Ваше Величество. Криденс скривился и горько усмехнулся, потеряв контроль. Обращение резало слух и вызывало лишь желание побыть одному или же наоборот поговорить сразу со всеми, высказывая свои мысли. Но нет. Он не должен был так поступать. — Этот пруд ведь глубокий, сэр? — снова всматриваясь в ледяную гладь, спросил Криденс. — Нет, в половину человеческого роста, мой… принц. — Персиваль растерялся. Поведение и слова принца казались ему совершенно не подходившими к их разговору. Он боялся рассказать Криденсу правду о смерти короля, переживал, что мальчик не выдержит и убежит, всё бросит и исчезнет. Но сейчас тот спокойно сидел рядом с ним на скамейке и проявлял юношеское любопытство. — Тогда летом там обязательно должны плавать утки. — Хорошо, но зачем вы спрашивали о глубине? — Они не должны утонуть. — Но они… — Гувернёр прервался, заметив мечтательный взгляд Криденса. Вопрос про уток ещё больше выбил из колеи. Он совсем не знал, что делать, о чём говорить, как, возможно, подбодрить новоиспечённого короля. — Когда состоятся похороны? — Криденс контролировал себя — это было видно и по чуть сжатым челюстям и по напряжённым рукам, в тёплых чёрных перчатках. Но у него, надо признать, выходило неплохо. Хотя его наигранная отчуждённость, холодность и некая стойкость смущали и вызывали непонимание. — Завтра утром. — А коронация? — Через месяц. Криденс несколько раз кивнул и, откинувшись на спинку скамьи, закрыл глаза. Персиваль, восприняв это как точку в разговоре, спросил разрешения и покинул его. Гувернёр тонко чувствовал все перемены в настроении юноши, различал, когда он притворялся или лгал. Сейчас же он отчётливо понимал, что Криденсу нужно побыть одному и подумать о чём угодно в этой спокойной обстановке и в грёзах о тёплом лете и небольшом, аккуратном пруду с безмятежно плавающими в нём утками.

***

С того момента прошло полгода. Персиваль всё так же неизменно следовал за Криденсом, обучал и помогал справляться с возникавшими трудностями. Вошедший же на престол король больше не мог позволить себе плакаться в чужую жилетку и быть слабым. На похоронах отца, в окружении придворных, гувернёра и приехавшей сестры, он щипал себя за руку, болью отвлекаясь от так и норовивших политься слёз. Со стороны он выглядел пусть и печальным, но сильным и уверенным в себе юношей, а не сопливым мальчишкой. «Отец бы гордился мной», — думал юноша. Гувернёр стоял поодаль, но постоянно искал глазами Криденса, несколько раз порывался подойти к нему, спросить о состоянии, положить руку на плечо и ободрить, но одёргивал себя, понимая, что больше не может так делать — вести себя так с королём он точно не мог, даже если тот вырос у него под крылом. Сам Персиваль, незаметно ото всех, смахнул несколько слёз и пару раз горько усмехнулся, вспоминая покойного короля, его напутствующие слова и поддержку. На последовавшей за похоронами коронации Криденс выглядел так же уверенно, а королевская мантия придавала ему ещё более величественный вид. Юноша волновался до дрожи в коленях, но с упорством пытался крепко стоять на месте и поставленным голосом давать клятву защищать закон и народ. Персиваль наблюдал за коронацией со стороны и ободряюще улыбался. Криденс старался не смотреть на собравшуюся публику, облачённую в церемониальную одежду, но, опуская глаза в толпу, он замечал гувернёра и чуть заметно кивал ему. За прошедший месяц они вместе работали над речью, усиленно занимались его осанкой и этикетом, так как раньше Криденс не уделял этому особого внимания. Сейчас же это стало для него первостепенным. В главном соборе города собрались многие правительственные чиновники, представители знати и приглашённые иностранные послы. Королю ещё предстояло познакомиться с другими правителями, многому научиться и перенять их опыт. Дав клятву, Криденс сел на дубовый, с высокой спинкой, богато отделанный трон. Его голову увенчали золотой короной, с драгоценными камнями, сверкавшими в свете свечей, в форме венца и с бархатной шапкой. Представители знати так же надели свои короны. Король был наделён регалиями и официально признан английским монархом. По прошествии времени Криденс и Персиваль почувствовали, как отдалились друг от друга. Король был окружён советниками и всё меньше нуждался в опеке и уроках гувернёра. Он так же занимался некоторыми предметами, играл на музыкальных инструментах, прогуливался по уже зелёному парку и кормил уток в пруду, но случалось это всё реже. Персиваль больше занимался с детьми почтенных придворных или приезжавшими с иностранными правителями или послами детьми, чем мог позволить себе увидеться с Криденсом. С гордостью и некой печалью он признавал, что юноша вырос и стал настоящим монархом, тем, кого его отец хотел бы видеть на престоле вместо себя. Всё это не могло не повлиять на психическое состояние Криденса, его настроение и привычки. Король плохо спал, часто ворочаясь и просыпаясь от кошмаров — в новых королевских покоях ему было неуютно, сколько он ни пытался привыкнуть. Из-за постоянного эмоционального контроля он часто срывался, когда оставался один, стараясь, чтобы этого никто не замечал. Как только у него появлялось свободное время, он проводил его либо за игрой на фортепиано, либо за прогулками в дворцовом парке. Персиваль незаметно наблюдал за ним, отмечая, как сильно дрожат пальцы короля при игре на фортепиано, как от его композиций исходит тревога и страх и с какой тоской он смотрит на безмятежных уток, плавающих в тёплых водах пруда. Гувернёр видел, как Криденс буквально ломается от вынужденных изменений, а внушенные им же самим убеждения заставляют его менять всё то, что позволяло ему жить до этого. Но как только мужчина решался подойти и поговорить с королём, тот покидал комнату или уходил обратно во дворец, закрываясь в своих покоях и никого не пуская. Однажды во время очередной прогулки короля к пруду Персиваль смог выгадать нужный момент и осторожно подошёл к Криденсу с хлебом в руках, намереваясь вместе с ним покормить уток. На улице дул прохладный ветер, шелестела зелёная листва деревьев, отражавшаяся в водной глади пруда. Король кидал небольшие кусочки хлеба, с печальной улыбкой наблюдая за утками. — Ваше Величество, — поклонился Персиваль, тем самым обращая на себя внимания. — Персиваль, рад тебя видеть. — Криденс улыбнулся, но тут же на его лице появились ставшие привычными сосредоточенность и отстранённость. Персиваль чувствовал, что разговор будет сухим и полным формальностей — теперь уже обычный для них. Именно поэтому гувернёр решил попробовать сбить с толку короля: — Помните, зимой вы спросили меня о глубине озера? — В глазах Криденса промелькнуло удивление, и он кивнул. — Почему вы тогда приказали завести уток? Криденс прикусил губу и перестал бросать в воду хлеб. Он повернулся к Персивалю, вглядываясь в лицо мужчины, и едва заметно прищурился. — Мне просто захотелось, чтобы в этом пруду плавали утки. Ничего особенного. — Вы лжёте, Ваше Величество. — Персиваль осознавал, с кем разговаривает и как, но ему казалось, что только так он может достучаться до того несносного ребёнка, которого он знал. Гувернёр был уверен, что тот всё ещё не был полностью уничтожен холодом и контролем, просто спал в Криденсе, ожидая пробуждения и возрождения. Криденс резко развернулся и со злобой и возмущением посмотрел на Персиваля. Он поджал губу и, не найдя, что ответить, решил уйти от разговора и направился в сторону дворца, но был остановлен гувернёром, который схватил его за локоть и удерживал на месте. Король изумлённо перевёл взгляд с сжимавшей его руки на лицо гувернёра. — Что вы себе позволяете, Персиваль? — нахмурившись, строго потребовал ответа Криденс и попытался выдернуть руку. — Ваше Величество, это же не вы. Неужели вы не видите, как далеко вы зашли, заталкивая себя в рамки? — Персиваль ещё сильнее сжал локоть Криденса, не отпуская, как бы тот ни вырывался. — Где тот ребёнок, который таскал с кухни сладости и просил меня покатать его на плечах? Он заставлял меня менять к чертям то расписание, бежать за ним посреди ночи и смотреть на луну. Куда он исчез? — Он не отрывал взгляда от скривившегося лица короля. В уголках его глаз скопились слёзы, он со злобой и отчаянием смотрел на Персиваля. Не получив ответа, гувернёр ослабил хватку, и король одёрнул руку. По лицу Криденса потекли слёзы, которые тот тут же неаккуратно стёр рукавом сюртука и, развернувшись, быстрым шагом направился во дворец. Добравшись до своих покоев, он запер двери, осел на пол и крепко вцепился в волосы, прикрывая уши. Эмоции, так долго копившиеся в нём, вырвались наружу, а от отчаяния и боли хотелось бить вазы, кидать книги и рвать дорогие и тяжёлые шторы. Криденсу было обидно и неприятно осознавать, что Персиваль оказался прав, но не знал, что с этим делать: тот мальчишка, по которому скучает гувернёр — не монарх, он всего лишь глупый и наивный ребёнок. Криденс, который так хотел походить на своего отца, быть достойным лепил из себя нового человека, но этому изваянию не хватало души и свободы. Сейчас это заставило взглянуть правде в глаза, и она показалась королю совсем не приятной, но от неё нельзя было избавиться, как и разбить созданную им скульптуру идеального правителя: невозможно было выбраться, а вдохнуть в неё жизнь было для него слишком сложной и почти невыполнимой задачей. И от представшей перед ним перспективы Криденса выворачивало, хотелось кричать и топать ногами, точно тот мальчишка. «Хоть в чём-то я остался прежним», — подумал он.