Глава третья. Это конец?
14 декабря 2016 г., 15:29
В коридоре больницы было темно и пусто, блёклые длинные лампы, встроенные в потолок, лениво обдавали тусклым светом небольшие куски этого, казалось бы, заброшенного пространства, иногда мерцая, а то и вовсе погасая на несколько секунд. Воздух был холодный и будто пронизывающий своими невидимыми иголками, безжалостно прошивая ими тело насквозь и вызывая крупную дрожь от макушки до самых пят.
В этой неприветливой полутьме, сжавшись почти клубком, сидела одинокая женщина. Её хрупкие плечи были покрыты белым медицинским халатом и часто вздрагивали. И без того худое лицо осунулось, глаза — заплаканные, растёртые и оттого красные — впали, превращаясь в две тёмные ямы, сама её фигура стала ещё тоньше, теперь она уже не держала так ровно осанку, а горбилась, всё больше склоняясь к своим коленям. Она уже несколько дней каждый день с самого утра приходит в больницу и сидит здесь до самого вечера, пока дежурный врач не вызывает ей такси и чуть ли не силком выгоняет её домой.
Там, в палате напротив, уже который день без сознания лежит её сын. Доктора, виновато улыбаясь, говорят, что с ним всё в порядке, состояние тяжёлое, но стабильное и он должен вот-вот очнуться. Но этого «вот-вот» не происходило уже несколько дней, и женщина не на шутку волновалась. Её не пускали в палату, говорили, что нет смысла, разрешая смотреть на спящего сына, истыканного трубками и проводами только через окно в палату. Она, шумно вдыхая воздух, могла лишь плакать, глядя на юношу, бездвижно лежащего на белых простынях, с испещрённым ссадинами и крупными синяками, и молиться, чтобы на завтрашний день он обязательно открыл глаза.
— Марина Игоревна, — послышался тихий хриплый голос доктора, заставивший женщину вскинуть голову, широко распахнув глаза. — Уже ночь, вы не поедете домой?
— Если можно, я ещё немного посижу… Подожду, пока Юрочка очнётся…
— Он очнётся, не переживайте, — на её тонкое плечо упала тёплая рука мужчины. — Его состояние нормализуется, так что скоро вы сможете поговорить с ним.
Она подняла свои светлые заплаканные глаза, молившие о помощи, от этого взгляда сердце доктора заныло, заколотилось быстро и больно, отдаваясь в висках и он поморщился, стараясь не обращать внимания на этот взгляд любящей и волнующейся матери. Он говорил правду — Юрий, действительно, вскоре придёт в себя, однако, мать ещё не знала всех последствий случившейся аварии. Ровно как не знал о них и сам Юра.
***
День был серый и хмурый, тяжёлое небо не переставало ронять на землю крупные холодные капли, быстро собирающиеся на земле в лужи, растекающиеся по асфальту и затрудняя движение пешеходов. Шурша колёсами и разбрызгивая во все стороны воду, машины ездили туда-сюда по проезжей части, иногда обливая случайных прохожих и слыша в свой след нелицеприятные выражения. Вокруг всё было пустынно, на улице людей практически не было видно, все прятались в кафешках и своих тёплых квартирах, упорно избегая этой ужасной питерской погоды. «Ваше такси подъехало» — оповестило приложение на телефоне Виктора, на короткую секунду прерывая тишину комнаты и еле слышный стук дождя по козырьку за окном. Не то эта новость, не то какие-то иные мысли в голове бывшего фигуриста вызвали тот тяжёлый вздох, будто все проблемы мира сейчас были сложены на его плечи, а их решение должно было быть незамедлительными и точным, не имеющим право на ошибку. Виктор развернулся на каблуках, ещё раз осматривая квартиру быстрым взглядом и ощущая, что сейчас, сегодня, покидать эти стены ему совершенно не хотелось. Когда он уезжал в Японию впервые, после того, как видел видео с участием Кацуки, он вышел отсюда не оборачиваясь, не боясь ничего и не вспоминая какие-то моменты, проведённые в этой квартире, но сейчас… Будто что-то держало его, умоляя остаться, бередило и без того встревоженную душу. Виктор вздохнул, чувствуя, как в груди быстро и нервно колотится сердце, гулом отдаваясь в висках. Времени почти не осталось, нужно идти, но каждый шаг давался с невероятным трудом. Он вышел из квартиры, закрыв за собой дверь и на ходу натягивая пальто, второй рукой таща за собой небольшой чемодан на колёсах. Чувство, что он что-то оставил в этой квартире, что-то необычайно важное, даже жизненно необходимое, никак не покидало ни головы, ни сердца, приходилось каждый раз мысленно пробегаться по списку вещей, отмечая так же мысленно каждый пункт галочками, чтобы убедить себя, что чемодан содержит всё необходимое. Но мысли вновь возвращались, давая понять, что это что-то, что оставил Никифоров — совсем не материальная вещь, а частичка его души. Оно и понятно, ведь он, действительно, приезжал, чтобы увидеть Юрия, поговорить с ним, как-то объясниться и сообщить новость о помолвке, но вышло всё как-то скомкано, сухо, совсем не так, как планировал Виктор. И это самое чувство незавершённости, ощущение несбывшихся мечтаний тяжёлым грузом давили Никифорову на душу, не отпускали всю дорогу до аэропорта. «Как там Юра? — пронеслась вновь мысль, когда мужчина садился на своё место в самолёте. — Мне так и не удалось дождаться, когда он придёт в сознание, слишком мало времени было. Нужно будет позвонить потом его матери, спросить, как он…» Но уже тогда Виктор понимал, что не сделает этого. Да, он убеждал себя, что сразу же по прилёту в Японию, наберёт номер женщины и спросит, как самочувствие Юры, вот только разум ему твердил, что ни смелости, ни совести не хватит, чтобы вновь услышать его голос. Потому что Никифоров точно знал: если он услышит Плисецкого, его ещё не до конца сломавшийся, но уже по-мужски грубый баритон, то немедленно сорвётся с места, прилетит обратно в Россию и, возможно, совершит уже третью непоправимую ошибку в своей жизни, вовлекая в это ещё и жизни других людей. «Нет, хватит этого! Хватит ошибок!» — сам себе скомандовал Виктор, удобнее устраиваясь в кресле и доставая плеер с музыкой. Возможно, сейчас хотя бы она поможет ему отвлечься и хоть немного поспать. За все эти дни, после случившегося с Плисецким, Виктор спал от силы часа три в общей сложности. Всё остальное время он, так же, как и мать Юрия, сидел в больнице, ожидая, когда же врач, наконец, выйдет и скажет, что юноша пришёл в себя. Но чуда так и не произошло, билеты на самолёт поменять тоже не удалось, а, следовательно, задерживаться больше в России Никифоров не имел возможности. Конечно, если быть откровенно честным с собой, то можно ещё и понять, что смысла оставаться здесь, — в этой стране, в этом городе, — сейчас уже тоже нет.***
Свет софитов, аплодисменты, словно рекой разливающиеся по трибунам, радостные возгласы и имя, доносящееся до уха стоящего посреди катка юноши. Он чуть заметно улыбается, слыша со всех сторон: «Юрочка! Плисецкий, ты лучший! Обязательно победи их всех, Юра!», сдерживает эту улыбку, потому что ему нужно держаться в образе. Глаза чуть слепит яркий свет, и он на секунду прикрывает веки, чтобы, когда музыка начнётся, не потерять ориентацию в пространстве из-за этого слепящего яркого пятна, что ещё долго будет мелькать перед глазами. Но музыка всё не начинается. Сердце начинает колотиться в груди чуть быстрее. «Наверное, заминка у звуковика», — думает Юрий, покусывая свою нижнюю губу в ожидании начала выступления. Руки начинают предательски дрожать, и парень вновь открывает глаза, чтобы найти взглядом то окошко, где должен сидеть человек за пультом и включать выступающим треки. Толпа всё продолжает кричать, словно бы, не обращая внимания на возникшую заминку, всё так же поддерживать Плисецкого, выкрикивать ему какие-то глупые подбадривающие лозунги и махать плакатами. Да, он уверен в своих силах, он сможет победить, но что-то жгучее и горячее разливалось по груди, заставляя волноваться и дышать теперь уже коротко и часто. Наконец, мелодия началась, зал восторженно взвыл, узнавая знакомую всем мелодию из балета «Лебединое озеро» и Юрий уже дрожащими от волнения губами вновь расплылся в полуулыбке. Он сделал первое движение руками, попытался оттолкнуться, но… ноги его не слушались. Он стоял как вкопанный, не в силах сделать ни шагу, не понимая, что же происходит, он в панике начал озираться по сторонам и слышать, как толпа с восторженных криков начала переходить на завывание презрения. Он попробовал ещё раз, и ещё, а музыка всё так же беззаботно лилась из колонок, смешиваясь с гулом недовольной толпы. Наконец, одна нога сдвинулась с места, Плисецкий поробовал сделать первый шаг, но упал. Вокруг всё погасло, люди исчезли и вместе с ними прекратился гул. Музыка тоже затихла. Он сидел на полу как брошенный щенок, в полном одиночестве и кромешной тьме, пытаясь разглядеть бегающими в панике глазами хоть что-нибудь вокруг себя. «Что произошло? Где я? Где Виктор?..» Последний вопрос отозвался гулким эхом не то в голове, не то где-то в грудной клетке, разгоняя сердце до боли и сея нестерпимое отчаяние в сердце. Юрий, наконец, вспомнил, что уже, кажется, виделся с Виктором после своего выступления, вспомнил их смятый и совершенно неудавшийся разговор, лживые и лицемерные слова Никифорова… Может быть это всё было только сном? Тогда что же происходит сейчас? Где он находится и почему вокруг так темно? Куда делись все люди, почему затихла музыка? — Юрий… — слышит он позади себя и невольно оборачивается. — Юрий… — Виктор? — хриплым, но радостным голосом ответил Плисецкий, вновь пытаясь встать на ноги. Перед ним появился Никифоров, лучезарно улыбающийся, такой добрый и счастливый — таким он его помнил ещё до первого отъезда в Японию. Мягкий, но умеющий быть строгим, дурашливый, но могущий вовремя взяться за голову и выполнить работу серьёзно и вдумчиво. Он стоял перед Юрием, протягивая свои руки и ожидая, что тот встанет, пойдёт за ним. Где-то позади Виктора блеснул яркой вспышкой белый свет, сначала маленьким огоньком мерцая вдали, но со временем разрастаясь всё больше и больше, приближаясь и норовясь поглотить собою и Никифорова, и самого Юрия. Плисецкий протянул руку, чтобы коснуться ладони Виктора, но тот будто бы стал дальше от него, после второй попытки расстояние увеличилось еще больше. Юноша сидел, не в силах подняться на ноги и просто тянул руку в сторону удаляющегося мужчины, он хотел закричать, чтобы окликнуть его, остановить, попросить подождать и помочь, но Никифоров лишь исчезал в этом ярком белом свете, всё так же мягко улыбаясь. Свет был всё ближе и ближе, темнота постепенно рассеивалась и исчезала, словно пробуждая Юрия, выдёргивая его из этих, казалось бы, никогда не кончающихся одиночества и пустоты. Плисецкий сделал глубокий вдох, широко распахнув глаза, но тут же сощурившись, ослеплённый ярким светом электрических ламп, ярко светящих сейчас на потолке. Правая рука всё ещё была вытянута, но, как оказалось, не вперёд, а вверх, тянулась к этому свету. Юрий тут же опустил её, чувствуя лёгкую боль в плече от движения и неприятное покалывание вдоль позвоночника. Нет, это был не сон. Всё, что с ним произошло, всё, что было в его воспоминаниях — жестокая реальность, которая разбила надежды юноши о свои острые и крепкие камни. — Юрочка, ты очнулся, — послышался из угла комнаты дрожащий женский голос. — Как ты себя чувствуешь, сынок? Женщина тут же подбежала к Плисецкому, вытирая мокрые щёки и сонные глаза, упала на колени перед кроватью, целуя руку сына, которой он только что тянулся к потолку и вновь заплакала, горячими слезами пропитывая простынь. Ответа она не ждала, но сухие, покрытые в правом уголке губ корочкой запёкшейся крови губы вдруг зашевелились, произнося: — Нор… маль… но… — Тише-тише, ты чего? Не говори, молчи, сынок! Она прислонилась горячей и мокрой от слёз щекой к его прохладной коже на запястье, даже принявшей какой-то мертвенно-синий оттенок. Юрий лишь слегка пошевелил пальцами, пытаясь погладить женщину по щеке и хоть как-то успокоить, но тело его совершенно не слушалось, он лишь тихо и медленно втягивал в себя воздух через приоткрытый рот и тяжело моргал опухшими веками. — Мам, ты чего? — даже попробовал улыбнуться Плисецкий. На его фразу женщина только прикрыла глаза, пытаясь сдержать вновь нахлынувшие слёзы и покачала головой, перебирая в руках пальцы юноши. Из того же угла, откуда ранее пришла женщина, вновь послышался скрип стула и тяжёлые размеренные шаги. Сердце Юры ёкнуло и в надежде забилось немного чаще, но увидев своего второго посетителя, парень лишь растянул не повреждённую сторону губ в улыбке, ласково прошептав: — Дедуля… Мужчина грустно улыбнулся в ответ, сминая в крепких своих ладонях с короткими и толстыми пальцами тканевую чёрную кепку. Тёмные его волосы, прорежённые сединой, лежали в спутанном беспорядке, широкая челюсть была обмётана длинной щетиной, так же раскрашенной островками обесцвеченных волос. Он смотрел на внука добрыми и печальными глазами, поджатые губы с опущенными вниз уголками дрожали, и, казалось, на лице стало чуть больше морщинок, чем прежде. — Юрка, — тихо выдал он, чувствуя, как по дряблой щеке скатывается слеза. Он быстро смахнул её сжатой в руках кепкой, потёр глаза, чтобы немного унять выступившую влагу и подтащил стул, усаживая на него всё ещё тихо всхлипывающую мать, сам же сел на край кровати, погладив внука по колену. Звенящая тишина стояла в палате, давила на уши и почти умоляла кого-нибудь из троих произнести хоть одно слово, но все упорно молчали. Юрий, поджав губы, наблюдал за дедушкой и мамой, женщина всё ещё плакала, уткнувшись в плечо пожилому мужчине, а тот, в свою очередь, успокаивающе гладил её по спине, обнимая и изредка целуя в макушку. Разрушил это молчание только доктор, вошедший в палату через несколько минут. Он прикрыл за собой дверь осторожно и тихо, будто боясь разбудить Юру или кого-то из его посетителей, поправил халат и так же тихо подошёл к кровати, наступая лишь на одни носки и не цокая каблуками. Его лицо тоже было каким-то печальным, будто извиняющимся за что-то, но морщинки в уголках глаз вдруг стали глубже, а тонкие губы растянулись в полуулыбке, стараясь придать выражению лица более дружелюбный и радостный вид. — Как себя чувствуешь, Юра? — обратился он к своему пациенту почти как к ребёнку. — Что болит? Юрий помедлил, пытаясь определить, а что же у него, собственно, болело больше всего? Ныло всё тело, притом ужасной тянущейся толстой нитью во весь рост болью. Пришлось прислушаться к собственным ощущениям, чтобы понять, что на фоне этой какофонии выделяется больше всего. — Голова и грудь, — на выдохе тихо сказал Плисецкий. — Значит, ничего не пропустили. Доктор чуть посмеялся, в надежде посмотрев на деда и мать юноши, но они так и не подняли взгляда. Откашлявшись, он продолжил: — У тебя сломано два ребра с правой стороны, ещё два — с трещинами. Были подозрения на перелом руки, но оказалось, что это просто сильный ушиб, так как рентген не выявил ничего, даже трещины, — он шумно втянул через ноздри полные лёгкие воздуха, затем откашлялся. — А с ногами как? Плисецкий замер на секунду, а женщина, которую всё ещё крепко обнимал дедушка, громко, навзрыд заплакала, сильнее прижимаясь к мужчине. Доктор потёр висок, чувствуя внезапно навалившуюся усталость, такую тяжёлую и почти нестерпимую; захотелось присесть, вдохнуть полной грудью, но не здесь, не в этой палате, чтобы не слышать плачь молодой женщины и не видеть широко распахнутые в панике глаза юноши. Плисецкий пытался пошевелить ногами, но ничего не выходило, он сжимал кулаки до дрожи в руках, стараясь хоть как-то сконцентрироваться и согнуть ноги в коленях. Ничего. Ни единого импульса, ни одного движения. Размахнувшись насколько это было возможно, Юра ударил себя по ноге, но боли тоже не почувствовал. Доктор, было, кинулся, чтобы остановить его, но замер, останавливая свою руку в нескольких сантиметрах. Юрий тяжело и громко вдохнул, будто до этого не мог дышать, вцепился пальцами в простыни на которых лежал и широко раскрыл глаза, глядя в потолок. Внутри него в ту секунду что-то надломилось, разливая холодную кровь по венам, колючие и больные мурашки по коже, он отчётливо чувствовал, как холодеет и замедляется сердце, казалось, и вовсе переставая биться. Губы задрожали, на глазах появились слёзы, а душа будто вовсе покинула тело. Плисецкий лишь смог медленно повернуть голову, не мигая глядя на врача и безмолвно задавая свой главный и самый очевидный вопрос. — При аварии пострадал поясничный отдел, так как вся сила удара пришлась на него, — опережая Юрия, заговорил мужчина. — Мы предполагали, что повреждение этой части будет не слишком серьёзным, но получилось так, что был затронут очень важный нерв и… — Я буду ходить?.. — хрипло выдавил из себя юноша, всё ещё не отрывая взгляда от доктора. — В общем, произошёл паралич нижних конечностей, — игнорируя вопрос юноши, продолжил мужчина. — Я БУДУ ХОДИТЬ?! — собрав все силы, что были в теле, закричал Плисецкий. Он требовал ответа, хотя где-то в глубине души уже знал, что именно скажет ему врач. Он не хотел слышать ответа на свой вопрос, понимая, что сердце может запросто остановиться в этот момент, но в то же время взглядом требовал его, всей душой надеясь, что мужчина в белом халате опровергнет его самые страшные опасения. — Нет, — эхом разрезало тишину проклятущее слово. Мир рухнул. Юрий слышал, как с треском и грохотом падают все его надежды и мечты, разлетаясь на миллиарды маленьких кусочков. Как те грёзы о сражениях, победах и поражениях, что всегда согревали в трудные времена, растворяются в воздухе, словно облака в небе. Он не мог ни дышать, ни моргать, он не мог ничего сделать с этой разрывающей сердце безысходностью, жутчайшей болью, что разливалась по венам, казалось, не кровью, а иголками, впивающимися в каждую клеточку тела.
