Мы вдвоём

      Прошла неделя с того момента, как Юрий очнулся. Всего семь дней, а ощущение у юноши было, будто прошёл целый год. Белые стены больницы давили и будто не давали нормально дышать, потолок, пол, мебель — всё угнетало и заставляло чувствовать себя будто в клетке, птицей со сломанными крыльями, что больше не в состоянии взлететь. Плисецкий каждое утро открывал глаза с чёткой и осознанной мыслью, что не хочет больше просыпаться, что нет смысла теперь в его существовании вообще. В голове постоянно всплывали картинки из прошлого, его тренировки, которые часто злили фигуриста, утомляли, выжимали все соки до полного физического изнеможения — тогда это всё казалось лишь необходимостью для развития, а сейчас… Сейчас это стало чем-то недостижимым, нереальным. Всё, что было ему дорого, он потерял. И от этих страшных мыслей он задыхался ещё больше, ещё быстрее и больнее билось сердце, с большой силой ударяясь о рёбра, ухая в грудной клетке и отдаваясь в висках.       Недели было чертовски мало для того, чтобы излечиться, но переломы, что Юрий получил, подлатали, раны — обработали, потому пребывать в больнице юноше больше не было нужды. Ему лишь назначили посещения к ведущему его доктору, и то раз в несколько дней. Сегодня врач, заходя в палату Плисецкого в неожиданно радостном настроении, сообщил ему эту новость, но Юрий встретил её лишь колким взглядом, тут же отведя глаза, не выдержав зрительного контакта. Он бы так хотел ответить хотя бы натянутой улыбкой, но губы дрожали каждый раз, когда Юра пытался что-то сказать, голос исчезал, а в голове, вместе с кровью больно об череп бились слова «не будешь ходить, не будешь ходить не будешь ходить»… Прикусывая губу и заставляя себя не вспоминать каждый раз полученную накануне золотую медаль, Плисецкий просто молчал, будто бы не слышал своего собеседника.       «Юрий Плисецкий — прима русского фигурного катания! — звучали в голове незнакомые голоса. — Он надежда и звезда этого вида спорта. Он превзошёл Виктора Никифорова уже в таком юном возрасте, что же ждёт его в будущем? Он великолепен и несравненен, в мире не найдётся более грациозного фигуриста, чем Юрий!»       Он вспоминал все эти слова, которые когда-либо слышал от поклонников, журналистов, комментаторов, соперников и их тренеров. Раньше Плисецкий относился к этому не более, чем к условностям, принимал как данное и не особо обращал внимание, когда кто-то хвалил его за успешное исполнение программы. Он часто злился, если кто-то начинал его нахваливать, а сейчас до юноши медленно начало доходить: больше он никогда не услышит этих слов. Ему не улыбнутся, похлопав по плечу и отвешивая пару лестных фраз, он не встанет на пьедестал победителей, сжимая в руках медаль из благородного металла. В груди от осознания этого всё больно жгло, настолько сильно, что хотелось вцепиться в кожу ногтями и царапать, царапать до тех пор, пока не доберёшься до этого злосчастного источника жгучей боли. И Юрий сжимал больничную рубаху на себе, легко скрёб пальцами, глотая воздух вместе с давно уже приевшимися, ставшими обыденностью за эту неделю слезами, сидел в одиночестве, разглядывая стены и потолок, думал о том, что же его теперь ждёт. Какая жизнь у него будет? Чем он сможет себя занять в оставшиеся несколько десятков лет?       Дверь в палату тихо отворилась и сидевший на кровати Юрий быстро вытер рукавом рубахи слёзы. Красные глаза и растёртые щёки, конечно, были не в состоянии исчезнуть за пару секунд, так что по лицу Плисецкого было всё понятно. Но женщина, конечно же, не оставившая без внимания этот факт, всё равно широко улыбнулась, делая вид, будто ничего не заметила. А вот сердце её обливалось кровью и слезами, она поджимала губы в улыбке, еле как сдерживая дрожь во всём теле и подступающие к горлу слёзы. Сейчас она должна быть сильной и не показывать ни зерна сомнения, ни капли страха, а самое главное — ни толики сожаления. Если её сын увидит жалость к себе — всё рухнет, хотя, казалось бы, уже некуда, но она была уверена, что всегда есть куда падать. Сейчас Юрий находился на острие лезвия, любой неверный шаг мог покачнуть его в одну из сторон.       — Как ты, Юрочка? — улыбнулась она, подсаживаясь на стул, стоящий рядом с его кроватью. — Ничего не болит?       Плисецкий отрицательно покачал головой, отвернувшись от женщины и глядя куда-то в окно, на серое и тяжёлое осеннее небо. Он на секунду подумал, что это небо сейчас так похоже на то, что творится в его душе: такое же мрачное, бессмысленное, набухшее от скопившейся влаги, которую оно не может вылить на землю по каким-то своим причинам. И такое же тяжёлое, как его чувства, превратившиеся, казалось, в камень. Юрий сжал простынь в кулаке, зубами больно прикусывая изнутри свою нижнюю губу, пытаясь унять эту дрожь во всём теле и горький комок, застрявший в горле, который, казалось, мешал даже нормально дышать.       — Дедуля уже ждёт нас внизу, так что пошли? — она кинула взгляд на инвалидную коляску, стоящую с другой стороны кровати. — Я позову медсестёр, чтобы они помогли тебе…       — НЕТ! — крикнул Юра, не поворачиваясь к матери. — Не надо никого звать. Я сам.       — Юра, но…       — Я САМ!       Женщина поджала губы, смотря на юношу очень взволнованно, тревожно, заламывала пальцы, чтобы унять начинавшуюся дрожь. Она вскочила с места, тут же подвозя коляску к краю кровати, так, чтобы Юре было удобно передвинуться и сесть на неё.       Всегда такой уверенный в себе, целеустремлённый, готовый преодолеть любые преграды. Юра и сейчас был таким, он оставался всё тем же Плисецким, что и неделю, год, два года назад, вот только не осознавал этого. Матери казалось, будто он непременно поставит на себе крест, закроется от людей окончательно и примет долю, что выпала на его юные плечи, но этот стержень, казалось, ничем не сломить. Даже сейчас он карабкается с кровати в кресло, опирается на руки и пытается скрыть в них дрожь, сжимает зубы до боли, но продолжает пробовать самостоятельно пересесть в предоставленное ему инвалидное кресло.       Инвалид… Это звучит так страшно, глухо отталкиваясь от стенок черепной коробки, это слово вращается раз за разом, нанося всё более глубокие и более беспощадные раны материнскому сердцу. Её сынок, её отрада и любовь, её чемпион. Сейчас его жизнь разрушена, а она так до сих пор и не знает почему это случилось. Что заставило Юру быть таким неосторожным на дороге. Что делал Виктор за секунду до того, как её сын, поддаваясь удару, перелетел через автомобиль, прокатившись несколько метров по мокрому асфальту? Сама того не осознавая, она винила Никифорова в том, что произошло, но старалась заглушить в себе эти мерзкие чувства к бывшему тренеру, пыталась оправдать его, ведь подробностей она не знает, а сам Юрий продолжает убеждать, что всё это случайность. Но материнское сердце чует то, что скрыто глубоко в душе, чего можно даже не говорить, оно само всё поймёт. Между Виктором и Юрой в тот вечер состоялся какой-то разговор, именно поэтому сейчас её сын так болезненно кривится при имени мужчины, отводит взгляд и на автомате сжимает в кулаках простыни.       — Ты готов? — тихим голосом спросила молодая женщина Юрия.       Но сделала она это не столько для него, сколько для себя, чтобы отвлечься от внезапно нахлынувших мыслей и рассуждений. Сейчас её ждёт тяжёлый период, но тяжелее всего — её сыну, который мечтал о карьере фигуриста, который добился её, о нём знал весь мир и вот так вот быстро, в один миг, он лишился своей главной цели. Представители средства массовой информации, наверняка, заинтересуются, куда же пропала русская фея фигурного катания, почему пропускает соревнования и не радует публику своими выступлениями… Новость о Плисецком было решено держать в секрете, всегда рассказывать всё так, словно Юрий ещё выступает, просто сейчас взял небольшой перерыв из-за лёгкой травмы.       Но ложь — это яд, который медленно, но верно проедает в сосуде, в который его налили, дыру. Миллиметр за миллиметром жгучая жидкость выедает вкруг себя стенки и дно под собой, стремясь наружу, чтобы не быть в заточении, а иметь возможность отравить как можно больше людей. Она, эта ложь, непрерывно будет искать любую лазейку, через которую сможет проскользнуть в большой мир, где сможет питаться энергией пострадавших от неё людей, увеличивая число своих жертв с каждым днём. И мать Юрия, и его дедушка, и сам юноша прекрасно понимали, что рано или поздно всё, что они скрывают — раскроется, потому от этого становилось ещё горше.       Юрий чуть дёрнулся в кресле, выдёргивая из раздумий вновь застывшую на месте женщину, он повернулся, глядя через плечо, и что-то тихо ей сказал. Голоса сына она не смогла услышать, всё ещё ловя обрывки собственных мыслей, потому просто улыбнулась юноше в ответ, понимая, что выглядит сейчас абсолютно глупо. Вещи давно были собраны, вынести их из больницы помогли медсёстры, а на улице уже ждал дедушка, как обычно лучезарно улыбающийся своему внуку. Будто не произошло ничего, будто Юра сейчас выходит из больницы на своих двоих, поправляя одинокий гипс на руке. Сердце больно сжалось, но мужчина не показал виду, лишь сильнее растянул губы, скрытые под обмётанной сединой грубой щетиной.       — Юрочка, ты рад, что домой поедешь? Поди наскучило тебе в больнице-то сидеть?       — Да, дедуль, наскучило, — будто робот, ответил Плисецкий.       — А я тебе уже приготовил пирожков моих фирменных. Ты голодный? В больнице, наверняка, кормят не шибко хорошо.       — Ага, — безучастно выдал Юра, отводя взгляд.       — Ну, тогда в машину и скорее домой, пока моя стряпня не остыла.       Мужчина помог Юрию усесться на кресло, сложил коляску и убрал в багажник, затем сам сел за руль, проверяя сидение рядом, будто бы молодая женщина могла передумать и не поехать вместе с ними.       Дорога была тяжёлой, но не потому, что были проблемы на дороге, все было куда тяжелее в самом автомобиле. Мёртвая тишина, прерываемая иногда шумом проезжающих мимо машин, давила не только на уши, но и на сердце. Каждому хотелось сказать что-то, развеять эту плотную и густую стену безмолвия, но никто не решался, будто боясь, что если он сделает это, то, непременно, пожалеет.       Юрий закрыл глаза, поджимая губы и опираясь лбом о холодное стекло, на котором начали появляться первые капли дождя. Через эти маленькие капельки мир будто казался чётче, даже ярче, чем был на самом деле, можно было, пусть и мелко, но рассмотреть какие-то детали и было лишь одно желание: найти такую же капельку для своей жизни, чтобы через её призму посмотреть на ситуацию с другой стороны, увидеть какие-то другие перспективы, чтобы найти смысл в будущем. Однако, от этих размышлений становилось только хуже, горше и тяжелее на душе, туманнее в голове.       Учиться жить заново — вот что труднее всего. Жизнь, сложившаяся за определённый период, заставила нас привыкнуть к себе, приучиться делать какие-то вещи именно так, а не иначе, пользоваться возможностями нашего тела и разума, состояния в обществе, и многими другими вещами, потому так сложно начинать всё буквально с чистого листа, уже будучи в сознательном возрасте, осознавать, что некоторые вещи ты больше не способен сделать вновь. От этого каждый раз дрожь проходит по спине и к горлу подступают предательские слёзы, колючим и кислотным комом разъедая его. Смириться — всё равно, что сдаться, опустить руки и жить, плывя по течению. Куда сложнее принять себя, осознать нынешние возможности и научиться с ними жить. Бороться до самого конца, даже если ты уже совсем не в той форме, что прежде.       Юрий за свои шестнадцать лет привык сражаться, преодолевать трудности, падать и вновь вставать, демонстрируя другим силу своего духа и русский боевой характер. Стискивая до боли зубы, он всегда продолжал тренировки, пусть они ему и давались гораздо легче, чем остальным — это замечал не только он, но и все учителя, с которыми довелось работать. Больше всего Плисецкий ненавидел хореографию, но, собирая волю в кулак, выполнял всё, что от него требовали. Юрий не жалел времени и сил для отточки каких-то мелких деталей, всегда погружался в свой танец, по крайней мере — старался, чувствовал свои движения, пропуская их не только через всё тело, но и через сердце. И сейчас, чтобы хоть как-то справиться с собой и одолевающими голову мыслями, нужно было представить, что он находится на уроке этой самой нелюбимой хореографии, протяжённостью в остаток жизни.       — Приехали, — оповестил мужчина, выходя с водительского сидения.       Он посмотрел на внука через окно, уже плотно покрытое мелкими каплями воды, разглядывал его слегка затуманенный образ сквозь запотевшее стекло. Открыв дверь, он вновь помог внуку перебраться в уже заранее подготовленное кресло, и они вместе с матерью Юрия направились в квартиру.       Оказавшись в доме, Плисецкий закусил губу, чувствуя до боли знакомый сладковатый запах стряпни, кофе и лёгкий аромат мужского парфюма, вероятно, принадлежавший дедушке. Прошло не больше десяти дней с тех пор, как он был здесь последний раз, но ощущение, будто Юрий вышел отсюда только вчера. Время в квартире словно остановилось или, по крайней мере, замедлило свой ход, а он — странно изменился за время отсутствия. Ведь только вчера утром он, схватив костюм с вешалки, быстро попрощался с матерью и направился в ледовый дворец, где проходят его соревнования.       На секунду в голове представились образы других фигуристов, что соревновались с ним. Всем, казалось, было так весело, они получали удовольствие от того, чем занимаются, как и Юрий, скользили по льду не только телом, но и душой, улыбались, смеялись и даже плакали. Он был среди них, его переполняли эмоции и чувства, радость от победы, которая на лице Плисецкого выглядела не более, чем обыденность. Он был счастлив, но в тот момент нечто более сильное и яркое занимало всю душу, заставляло переживать не из-за выступления, а из-за того, кто смотрел на него всё это время.       Виктор. И в голове опять начинает появляться каша, смесь из обиды, злости, нежности и тоски. Всё это настолько перемешалось между собой, что уже непонятно как именно он относится к этому человеку, что именно чувствует, когда слышит его имя. Хочет ли он его видеть? Хочет ли он, чтобы Никифоров знал о том, что случилось? Сейчас на все вопросы Юрий уверенно отвечал себе «нет», потому что меньше всего он хотел показаться перед Виктором слабым и беспомощным, сейчас уже не способным ни к чему и умершим как фигурист навсегда. Это лишь лишний раз покажет мужчине, что тот, с кем он решил связаться узами законного брака — лучше, чем Плисецкий.

***

      Виктор медленно открыл глаза, чувствуя, как опухшие веки ещё тяжело закрываются, будто нарочно погружая в сон. Голова болела, даже вопреки тому, что он, вроде бы, выполняет указанную всеми норму сна, но всё равно каждое утро, уже на протяжении недели чувствовал себя абсолютно разбитым. В груди с каждым пробуждением тут же начинало что-то щемить и трепыхаться, не отпуская Виктора до конца дня, пока он снова не ляжет спать. И, вроде бы, сейчас на его плече мирно сопит Юри — его жених и будущий муж, вроде бы обнимает его, даря тепло, заботу и нежность, а что-то щемящее в груди нашёптывает, что это совсем не то, чего бы ему хотелось.       Мужчина чуть приподнялся, осторожно, чтобы не разбудить рядом спящего, он подставил руку себе под голову, наблюдая за Кацуки. Тёмные волосы, такие же чёрные пушистые ресницы, круглое лицо с пухлыми щеками, карие глаза, сейчас прикрытые подрагивающими во сне веками. Он был красивым, оформившимся мужчиной, с этим Виктор никогда не мог поспорить, его всегда хотелось, но именно в сексуальном плане, нежности мужчина не ждал от Юри, да и она ему просто была не нужна. Однако, все его забавы слишком затянулись и Кацуки, кажется, действительно влюбился. Кольца-талисманы в мановение ока превратились в обручальные, а Виктор почувствовал, как на шее медленно, но верно стягивается невидимый ошейник.       Брак — это дело серьёзное, и даже в свои двадцать восемь лет Никифоров был к нему не готов. По крайней мере, точно не с этим человеком. Кацуки для него был хорош лишь как любовник, как временное развлечение, как способ отдохнуть и развеяться, попробовать, что такое «серьёзные отношения», но всё, действительно, слишком затянулось. Сейчас ему даже дышать трудно было, когда Юри обнимал его, счастливо улыбаясь и заливаясь краской, алым цветом играющей на его пухлых щеках. И эта совесть, что ещё осталась внутри Никифорова, не даёт сейчас вот так вот просто закончить всё это, прервать отношения и уехать обратно в Россию. Он тянет за собой этот обоз из чужих чувств, заставляя себя на публике выглядеть счастливым и безумно влюблённым в своего избранника. Даже тогда, в Петербурге, когда он рассказал всё Юрию, в голосе была тошнотворная наигранная нежность к человеку, к которому он ничего не чувствует. Она, эта притворность настолько въелась в голос Виктора, что, говоря Плисецкому уже искренние слова о своих чувствах, он не смог сделать их отличными от фразы, сказанной чуть раньше. И это заставляло Никифорова ненавидеть самого себя, прогрызать себе в сердце зубами совести и сожаления огромную дыру, мучиться от этой боли, но продолжать корить себя за то, что не сумел вовремя остановиться.       Он вытянул руку вперёд, дотронувшись до растрёпанных и спутанных волос Кацуки, в почти неуловимой надежде почувствовать что-то ответно нежное к этому человеку. Он провёл пальцами между прядей, зачёсывая короткую чёлку, которая тут же упала обратно на лицо, заставив хозяина чуть дёрнуться, будто бы возвращаясь в реальный мир из мира сновидений. Однако, Виктор руки своей не убрал, словно и не боясь, что может разбудить Юри.       «Жёсткие… — проносится у него в голове. — Волосы у Юри жёсткие. А у Юры они очень мягкие, послушные…»       И зачем он только вспомнил о Плисецком? Зачем вновь полоснул себе по сердцу острым ножом, заставляя его обливаться кровью и больно биться, рассылая по венам вместе с кровью что-то острое, впивающееся в каждую клеточку тела. Виктор тяжело втянул носом воздух, прикрывая глаза и вновь откидываясь на подушку, опять это что-то, волнующее его изнутри, заныло, запищало, будто жалуясь на разволновавшееся сердце и упрекая Никифорова в его глупости. Стало так отвратительно и мерзко от самого себя, что Виктор невольно сжал пальцы на волосах Юри, чуть натягивая пряди. Увидев, как глаза Кацуки открываются, мужчина тут же отстранил руку, мило улыбаясь проснувшемуся.       — Доброе утро, Юри.       — Доброе, Виктор. Как тебе спалось? Что-нибудь приснилось?       Виктор лишь отрицательно покачал головой, проведя пальцами по щеке Кацуки и продолжая мило улыбаться. Перед собой он сейчас всё равно видел Юрия Плисецкого, вечно хмурого, грубого и неотёсанного мальчишку, того, кого так искренне и сильно любил именно за эти качества. Ему нравилось что-то такое неукротимое, почти дикое в его характере, прямолинейность и грубость. Если он был смущён — он злился, если его задели за живое — злился, если кто-то ему понравился, но он не хочет этого показывать — он злился. Все свои эмоции Плисецкий всегда прятал под этой злобой и агрессией, лишь изредка, только избранным показывая то, какой он есть на самом деле. Виктор увидел его изнутри лишь однажды, когда Юра побежал, чтобы поприветствовать дедушку, пришедшего забрать его с тренировки. Тогда его светлые глаза светились и блестели будто два солнышка, вечно бледные щёки порозовели, тонкие губы растянулись в улыбке. Он так искренне любил этого человека, так радостно бежал к нему навстречу, что Никифоров, лишь завидев это выражение лица, моментально влюбился. На протяжении долгих лет он наблюдал за тем, как Юрий растёт, как становится сильнее, изящнее, красивее, как меняется с годами его внешность и как развивается талант. Вскоре не только это выражение лица, но и всё существо Плисецкого заставило полюбить себя, навсегда забирая в плен сердце Виктора. Но Никифоров, желая лишь дождаться нужного момента, заигрался с Кацуки и упустил тот самый шанс.       — О чём ты задумался? — вновь заговорил Юри, вырывая Виктора из размышлений. — Всё ещё переживаешь, всё ли в порядке с Юрио?       Никифоров поджал губы и кивнул. Конечно, он не рассказал Кацуки о том, что именно произошло между ними, лишь вкратце рассказал историю, где Плисецкий был очень неаккуратен, а Виктор не смог его вовремя остановить. Вины своей он не скрывал, рассказал всё, как есть, опуская лишь деталь того, что между ними был разговор, который и привёл к тому, что есть сейчас. Никифоров закусил губу, думая о том, что больше всего на свете сейчас он хотел позвонить в Россию и спросить, как дела у Юры, а в идеале — услышать его голос. От одной только мысли об этом по рукам шли мурашки, и Виктор тут же забрался под одеяло, нарочно поёжившись, будто бы ему стало холодно.       — Не переживай, я уверен, что с ним всё будет хорошо, — Юри мило улыбнулся, вставая с кровати. — Я приготовлю завтрак, а ты пока просыпайся окончательно и приводи себя в порядок.       Виктор кивнул, провожая взглядом Кацуки и тут же запуская руку под подушку, вылавливая оттуда телефон. Пролистав парой резких движений пальцем телефонный справочник, он выловил знакомое имя «Юрио ♥» и тут же нажал на вызов. Сердце громко ухнуло и куда-то провалилось, казалось, вообще перестав биться. Первый гудок, второй, третий…       — Да? — послышался в трубке раздражённый голос.       «Слава богу, он живой…» — пронеслась первая мысль в голове Виктора, и он прикрыл свои глаза предплечьем, чувствуя, как кожа медленно начинает намокать, а нос — закладывать.       — Привет, Юра, — тихим дрожащим голосом проговорил он, закусывая губу до боли. — Как твои дела? Всё в порядке?       — Что мне будет, старикан? — злобно фыркнул юноша на том конце. — Я ещё тебя переживу, придурок.       — Слава богу… — вновь выдохнул Виктор в трубку. — Я так рад, что с тобой всё в порядке. Извини за тот разговор, я…       — Заткнись просто. Ты сейчас находишься в очень шатком положении, — рыкнул Юрий каким-то слишком взрослым голосом. — Если успокоил свою совесть, то я вешаю трубку.       И в ту же секунду звонок был прерван Плисецким. Сердце в груди больно сжалось, вроде бы, радуясь, что, наконец, услышало любимый голос, но в то же время оно просто ревело и выло от того омерзительного осадка, от той обиды, что слышна была в голосе Плисецкого. Нет, он никогда не сможет простить Виктору помолвку с Кацуки. Да что там, он никогда не сможет ему простить даже знакомство с ним, тот момент, когда Никифоров просто взял всё самое необходимое и уехал в Японию ради этого самого Юри. Перевернувшись в кровати на бок, Виктор убрал руку, позволяя слезам скатываться по коже. Было радостно и больно, сладко и горько. Всё смешалось и чувства просто не давали покоя, каждый раз больной и колючей мыслью «ты сделал это зря» бились в голове.

***

      Юрий отключил телефон и сжал его до хруста в руке, чувствуя, как всё тело трясётся от злости. Он хотел бы не отвечать на этот звонок дурацкого Виктора, но не смог, слишком сильно его тянуло, слишком большим было желание услышать его голос. Он ненавидел Никифорова всей душой, убеждал себя в этом с каждой секундой всё больше, но сдавался сразу же, только лишь стоило подумать о том, что Виктор вернётся. Плисецкий не хотел его прощать, но знал, что примет, если он придёт; сжимал зубы до боли и проклинал, но знал, что ответит на его повторное признание.       Юрия от задумчивости вновь отвлёк голос матери, зовущей за стол. Юра с трудом развернул коляску, следуя на кухню, хотел, было, отодвинуть стул, вымещая на нём всю свою злобу, что скопилась внутри, но дедушка успел чуть быстрее, словно предугадывания намерения внука, отодвинул мебель, освобождая пространство для юноши. Плисецкий лишь как-то злобно фыркнул, подъезжая к столу и чувствуя, как перехватывает дыхание от запаха дедушкиной стряпни. Он был голоден, вот только чувствовал, что и куска в горло запихнуть не может. Слишком много переживаний у него внутри, стоящих теперь непробиваемым колом и не желающих как-то рассасываться или проскользнуть дальше.       — О чём думаешь, Юрочка? — позвал его голос деда, наконец, заставляя вскинуть взгляд. — Почему не кушаешь?       — Да вот, думаю о том, кем бы мне сейчас в этой жизни быть.       Тяжёлый непроизвольный выдох вырвался из материнской груди и женщина тут же зажала рот рукой, виновато глядя то на мужчину, то на Юру. Она не хотела вот так вот вздыхать, выдавать всю свою тяжесть, что копится на сердце, но слишком задумалась, заслушалась чужих голосов и вот, выдала совсем не нужный жест.       — Мам, не переживай, — тихим и неожиданно хриплым голосом заговорил Плисецкий. — В конце концов, я не маленький мальчик. Прекрасно понимаю, что со мной произошло, почему и чем это всё кончится. Справимся.       Он протянул руку, похлопав по колену женщины, тут же неуклюже отъехал от стола, стараясь как можно скорее скрыться с глаз родных, с силой дёргал за колёса кресла, которые почти отказывали крутиться. Зажмурившись и закусив губу, Юрий старался как мог, но предательские слёзы сами полезли на глаза.       С трудом он добрался до своей комнаты, с таким же трудом закрыл дверь, впуская лишь своего кота, подъехал к кровати и перебрался на неё, укладываясь. В попытке зацепиться хоть за что-то, Юрий сильно скомкал простыни под собой, но поправить был уже не в силах, потому пришлось сидеть на том бардаке, что был сейчас на кровати. Должно быть очень неудобно, скомканные ткани сейчас должны были неприятно впиваться в тело, но… Плисецкий ничего не чувствовал. Шумно втянув носом воздух и так же шумно выдохнув, Юра попытался успокоить себя хоть немного, утихомирить так и рвущиеся наружу слёзы.       Достав телефон, он включил Инстаграмм и сделал фото. Нахмуренные брови, тяжёлый взгляд светлых глаз, опущенные уголки губ — всё как обычно, только лишь виден бинт от гипса на руке, да небольшая ссадина с синяками. Подпись под фото: «Восстанавливаюсь после небольшой травмы. Скоро снова на лёд». Юрий пишет и видит, как на экран телефона падают большие солёные капли. Не сдержался, не смог сдержаться…