Мы вдвоём

      Знает ли кто-нибудь, что такое «время, тянущееся как резина»? Знает ли кто-нибудь, что такое – коротать дни в четырёх стенах без возможности выйти? А вот Плисецкий знал. Каждый день казался вечностью, каждая минута тянулась, неимоверно долго, болезненно. Он вполне бы мог выйти на улицу, прогуляться и подышать свежим воздухом, но эта чёртова осторожность и нежелание светиться перед СМИ, заставляли его сидеть дома. Дедушка не раз предлагал ему поехать в деревню, где тот живёт, в конце концов, там природа, свои продукты и полная тишина, но Юрий постоянно отказывался, сам не зная почему. Он просто не находил ответа, отчего ему комфортнее сидеть в этих четырёх стенах, смотреть в окно на мимо проходящих людей.       Закусывая губу до боли, он сжимал кулаки, трясся всем телом, чтобы не сорваться на крик, подавляя в себе это жгучее желание и, раз за разом, сглатывая колючий ком, застревающий в горле, царапающий его и не дающий нормально вздохнуть.       «Это ведь нормально – каждый новый день задумываться о том, чтобы умереть? – Уже не раз за прошедшие дни, после выписки из больницы, задавался вопросом Юра. – Это нормально не желать обременять свою семью? Что я вообще должен делать в этой ситуации?!»       Плисецкий замахнулся, с силой ударяя по подлокотнику инвалидного кресла, в котором сидел и тут же зашипел от боли. Всё же, организм ещё живой, пусть Юрий и умер душой в день аварии.       «Нет, я умер намного раньше, - усмехнулся он, отвечая на собственные мысли. – Ещё в тот день, когда Виктор уехал. Когда он бросил меня и в Японии только и делал, что бегал за своей японской давалкой!»       И снова взмах, но на этот раз рука бессильно упала на колени, а на глазах вновь появились слёзы. За эту слабость Юрий ненавидел себя, пытался сдержаться, но становилось только больнее. Разве можно забыть человека, который был тебе дорог всю твою сознательную жизнь? Он восхищался Виктором, он стремился к Виктору, каждый раз тянул руки, видя, что вот-вот будет рядом с ним, что остаётся преодолеть последнюю ступень, но… Каждый раз он промахивался, что-то не давало ему ухватиться за краешек одежды Никифорова, перешагнуть через эту ступень и встать во весть рост рядом с самым необходимым человеком.       «Ненавижу… - попытался он успокоить свои мысли, поджимая губы и почти до крови кусая их. – Виктор, я тебя ненавижу. Искренне желаю, чтобы ты хлебнул горя, глупый старик!»       И тут же коря себя за свои мысли, Юра опускал голову, закрывая лицо руками, громко всхлипывал и ещё долго не мог успокоиться. Так проходил день за днём, все они были похожи друг на друга и ни что уже, казалось, не принесёт Плисецкому радости. Только редкие моменты, когда приезжал дедушка, навестить внука и порадовать своей выпечкой, которую тот так любил.       - Привет, дедуль, - сухим и тихим голосом поздоровался Юрий, пусть его губы и были растянуты в улыбке.       - Привет, Юрочка. Как ты?       Плисецкий лишь отвёл взгляд в сторону, поджимая губы, да и сам мужчина замолчал, понимая, что ответа ожидать не стоит. Каждый раз он задавал этот вопрос, и каждый раз он получал только один ответ: «Нормально». И ведь все в тот момент понимали, что Плисецкий лжёт. Как может быть что-то нормальным в его положении? Однако опускаться до жалости ни у кого не хватало совести, все упорно продолжали делать вид, что он вполне нормальный, полноценный парнишка, который просто на время приостановил то, чем жил до этого все свои шестнадцать лет.       - Я привёз тебе твои любимые пирожки. Старался, как мог, ехал быстрее пули, чтобы они не успели остыть!       - И почему они тебе здесь не пекутся, дедуль?       Юрий даже улыбнулся на секунду, искренне и светло, как это делал всегда. В груди мужчины радостно затрепетало сердце, глядя на внука. Но юноша, будто почувствовав это, тут же свёл брови, вновь отвернулся и закусил губу. Не то, чтобы он не хотел улыбаться дедушке как прежде, просто он не мог, что-то внутри блокировало его и колючей жидкостью, вместо крови, разливалось по всему телу. Он хотел бы стать вновь нормальным. Полностью нормальным.       - Твой тренер мне звонил уже несколько раз, Юр, - коротко улыбнулась женщина, выставляя на середину стола большую тарелку с ароматной выпечкой. – Яков интересуется, что конкретно с тобой случилось и когда ты вернёшься на лёд. Может быть, хотя бы ему стоит сказать о случившемся?       - Он разболтает всё, я уверен.       - Я согласен с Юрой. Не так-то просто скрыть чемпиона, который до этого достигал невероятных вершин, а сейчас просто исчез.       - Но ведь рано или поздно всё равно кто-нибудь узнает, разве нет? – В голосе женщины слышалось явное раздражение. Такой её видеть доводилось чрезвычайно редко, даже в детстве, когда Юра умудрялся нашкодить или вывести её из себя, она редко показывала негативные эмоции. – Чем дольше мы скрываем, тем будет хуже, разве не так?       На её вопрос никто не успел ответить, так как по квартире раздался звонок входной двери. Кто-то решил незваным гостем посетить дом Плисецких, и это не могло не насторожить всех троих. Женщина осторожно встала со своего места, мимолётно поправив подол домашнего лёгкого платьица, проследовала к двери, чтобы открыть её, но прежде заглянула в дверной глазок.       - Это Яков! – тихим, но взволнованным шёпотом проговорила она. – Юра, живо в свою комнату!       Плисецкий, сунув себе в зубы один из пирожков дедушки, быстро, как только мог, развернулся и направился в комнату, где тут же закрылся на замок. Никто не должен был видеть его, по крайней мере, не сейчас, не когда он ещё слишком слаб морально…       - Добрый день, - улыбнулся, входя мужчина, снял с головы свою шляпу и чуть наклонился. – Извините за столь неожиданный визит, я пытался дозвониться Юре, но он упорно меня игнорирует, не берёт трубку. Другие фигуристы говорят, что где-то в интернете он выложил своё фото, что у него всё хорошо, и он скоро выйдет на лёд… - Яков медленно и шумно вдохнул в себя воздух, поджимая свои пухлые, обмётанные старческими морщинками губы. – Поймите меня правильно, прошёл уже месяц…       - Я понимаю вас, - попыталась мило улыбнуться мать Юрия. – Но дело в том, что сейчас Юра проходит некоторое лечение, разглашать о котором не хотелось бы.       Она чуть отошла в сторону, жестом приглашая мужчину пройти в дом. Яков ещё немного помялся на месте, переступая с ноги на ногу и не решаясь перешагнуть через порог коридора, но затем скинул с себя пальто, снял ботинки и прошёл вглубь квартиры, на кухню, куда его и пригласила хозяйка. Он протянул руку пожилому мужчине, сидевшему за столом, тот чуть привстал в приветствии, пожал руку гостя и почти неслышно опустился на своё место, сам же Фельцман упал на стул немного грубовато и тяжело, опустился грузным и почти безвольным телом, даже не попытавшись сделать это более аккуратно.       - Я понимаю, что что-то произошло, - тихо, но уверенно заговорил он, - понимаю, что у Юры какой-то сложный период и вы всеми силами пытаетесь его защитить. Но я его тренер, я должен знать, что именно у него стряслось. Поймите меня правильно…       Женщина, стоящая у плиты и наливающая гостю чай, дёрнулась, отступила тут же на пару шагов, увернувшись от небольшой струйки кипятка, что выплеснулась из чайника, и замерла. Она не дышала несколько секунд, будто и вовсе жизнь покинула её тело, перед тем, как громко и глубоко всхлипнуть, заливаясь горьким и протяжным стоном и плачем.       Дедушка, сидевший за столом, тут же подскочил к ней, обнимая за дрожащие плечи и поглаживая по ним, пытаясь успокоить, но этим, наверное, вызывал, раз за разом, всё более сильную волну слёз. Яков же, оказавшись в довольно неловком положении, почти вжался в стул, поджимая и кусая собственные губы, он рыскал глазами по столу, по тарелкам, ложкам и стоявшим уже чужим чашкам, пытался найти хоть какое-то объяснение сложившейся ситуации. И в голову, как назло, лезли самые неприятные мысли.       - Я позову Юру, - сухо заговорил пожилой мужчина, отошёл от рыдающей матери и направился в комнату внука.       Он стоял ещё несколько секунд, прежде чем осмелился постучаться. Заламывая пальцы, он подбирал нужные слова, чтобы Юрий услышал его, понял и действительно послушал. Втянув в лёгкие побольше воздуха, он костяшкой морщинистого пальца постучал в дверь трижды, замер в ожидании ответа.       - Да? Он уже ушёл?       - Юрка, выходи. Матушка плачет.       Секундная пауза, следом за ней щелчок замка и тихий скрип открывающейся двери. Наверное, сейчас, когда эта дверь открылась, юноша, действительно услышал голос рыдающей матери и тихий грубый мужской голос.       - Так он не ушёл?! Дедуля!       - Юрочка, пойдём. Скрывать уже не имеет смысла.

***

      Вот уже почти месяц Виктор не мог найти себе места. Вроде бы всё было, как и всегда: рядом Юри – нежный, ласковый, немного глуповатый и стеснительный, их дом с горячими источниками, где они теперь живут, Макачин, вечно носящийся под ногами неугомонный пёс. С каждым днём обратный отсчёт всё сильнее давил на Виктора, заставляя сердце больно сжиматься. Родители и родственники Юри уже в шутках и каких-то других намёках пытались уточнить дату свадьбы, но к счастью Никифорова, Кацуки всегда густо краснел и лепетал в ответ что-то вроде «Мы ещё не решили», «Об этом рано думать, у меня карьера впереди!». Наверное, впервые в жизни он пытался не забывать и не отступать от данного обещания, самого важного обещания всей жизни. Ему это давалось невероятно тяжело.       - В последнее время ты какой-то задумчивый, Виктор, - отвлёк его от мыслей голос Кацуки. – Всё ещё есть что-то, что тебя беспокоит? Это из-за Юрио?       - Нет, - почти перебил его Никифоров. – Это точно не из-за Плисецкого, хватит уже говорить о нём постоянно. В конце концов, в моей жизни есть дела важнее, чем этот подросток. Наша с тобой свадьба, например, и на данный момент она волнует меня куда больше Юрия.       Виктор впервые за всё время их знакомства вышел из себя. Да, он был серьёзный, грустный, расстроенный, но никогда не был злым. Он не кричал и не ругался на Юри, не повышал голос, а сейчас… Сейчас что-то внутри щёлкнуло, будто какой-то потаённый сундук, что долгое время Никифоров держал закрытым, раскрылся, ломая замок, с хрустом и корнем вырывая все крепления для этого замка, лишая возможности вновь захлопнуть себя.       И только сейчас Виктор почувствовал, насколько его раздражает Кацуки, только сейчас до его сердца дошло то, что струна, которая всё это время была натянута и помогала Виктору держать себя в руках, играя прилежного партнёра и будущего супруга, лопнула, разрываясь на две части и царапая своими острыми обрубленными концами всё, что есть вокруг.       Однако, Виктор сказал правду. Его, действительно, больше волновала свадьба, чем Юрио, по крайней мере, про последнего он был более-менее в курсе, знал, что тот живой и с ним всё в порядке. А вот что будет с самим Никифоровым, когда кольцо на его пальце превратится в обручальное?       Виктор тяжело встал с кровати, немного грубо откидывая от себя одеяло. Ещё секунду он помедлил, прежде чем встать на ноги и направиться в ванную. Внутри всё кипело от злости и ненависти на самого себя, за свою слабость и лицемерие он заплатил слишком высокой ценой и только когда отдал всё, что было ему дорого, запер себя буквально в золотой клетке вместе с нелюбимым человеком – понял, что потерял.       Он включил воду, опираясь на раковину и вцепляясь пальцами в холодный фарфор, по которому они только и делали, что скользили, скатывались ладони, но Виктор снова цеплялся за края раковины, сквозь мокрую пелену наблюдая за сильным напором воды, хлещущим из крана. С силой закусывая губу, Никифоров чувствовал, что она вот-вот лопнет под напором, до самых кончиков пальцев пробирала боль от этого укуса или… Эта боль была не от него?       Резко отшатнувшись, словно кто-то оттолкнул его от этой раковины, мужчина небрежно зачерпнул в руки струящейся воды, расплескивая её часть на пол перед собою и вокруг раковины. Остервенело, переполненным ненавистью жестом он хлестнул водой себе по лицу, чувствуя, как освежает и морозит ледяная вода сонную и помятую кожу. Виктору хотелось держать себя в руках, не давать волю чувствам, вообще, навсегда закрыть их где-нибудь далеко в своей душе, оставить только это притворство к Юри и успокоиться. Прожить с ним «долго и счастливо», подавить в себе эти совершенно неправильные чувства к Юрию…       Думать больше не было сил, слишком сильно разболелось сердце, слишком яростно воспоминания всплывали в голове, царапаясь своими острыми когтями с внутренней стороны груди, пытаясь зацепиться за плоть и остаться жить в мыслях Виктора навсегда. Но мужчина лишь грозно мотнул головой, будто физически стараясь прогнать их из своего тела, ощущая с каждым новым ударом сердца колючие мурашки на коже. Он справится. Он должен справиться. В конце концов, только он и никто другой заварил эту кашу – ему и расхлёбывать. Когда юный фигурист был рядом с ним, Виктор воспринимал всё как должное, не верил, что когда-то это всё кончится и Плисецкий навсегда закроется от него. Разве могла эта русская фея так жестоко поступить с человеком, который посвятил ему семь лет своей жизни?..       С трудом оторвавшись от раковины, Никифоров поднял глаза, кинув короткий и презрительный взгляд в зеркало, на своё отражение. Будто перед ним был не он сам, а самый страшный и злейший враг, который только может существовать на земле. Проведя рукой по волосам, он на секунду сжал пряди между пальцами, с силой натягивая их и вдыхая в лёгкие побольше воздуха. Зажмурил глаза, чтобы, наконец, успокоиться и привести себя в порядок, надел свою маску милого красавчика Виктора Никифорова и почти уверенным шагом вышел из ванной.       Домик уже был заполнен приятным ароматом готовящегося завтрака. Тихими и медленными шагами Виктор зашёл на кухню, заставая у плиты Кацуки, и так же медленно подкрался к нему, исполняя долг искренне влюблённого мужчины, мягко поцеловал в висок и обнял за пояс.       - У тебя скверное настроение сегодня, Виктор? – мягко спросил его Юри, не поворачивая головы и продолжая заниматься тамагояки, готовящимися на сковороде.       - Нет, просто вспомнился снившийся кошмар, - улыбнулся Никифоров, тяжело вздыхая. – Да и волнуюсь я немного за предстоящие соревнования. В конце концов, у тебя совершенно новая программа, ещё не отработана идеально.       - Тебе не стоит так сильно беспокоиться, я ведь уже не первый год на коньках стою, - хохотнул Юри, наконец, повернув голову к Никифорову и поддев кончиком носа его нос. – Ошибок не избежать, но благодаря тебе я стал более уверенным в себе, теперь не боюсь падать, потому что знаю, что встану. Встану для тебя и ради тебя!       - Какие громкие слова, - неприкрытая ирония проскользнула в голосе Виктора, но он тут же постарался сгладить её лёгким поцелуем в губы, делая вид, будто ничего не произошло. – Я уверен в тебе, но нервы мои никто и ничто успокоить не может.       - Думаю, когда ты увидишь, как я исполняю свою программу, то немного расслабишься. Поэтому сейчас быстро завтракаем и идём на тренировку!

***

      Почти с самого начала тренировка проходила в молчании. Виктор включал музыку, смотрел на Юри, качал головой каждый раз в разных моментах и включал трек заново, не объясняя фигуристу ни слова. Кацуки прекрасно понимал, что что-то беспокоит Виктора, что-то не даёт ему нормально думать и вести себя как раньше. Что-то гложет его душу изнутри, съедает и тревожит. Но как подступиться к нему – не имел ни малейшего понятия. Скорее всего, здесь его больше сдерживала разность менталитетов: он – японец, а Виктор – русский. У каждого в родной стране по-разному принято относиться к странно ведущему себя человеку, потому Юри старался не выходить за те рамки, которые с детства ему прививались. Если Никифоров сам захочет – он откроется, но лезть в личное пространство никак нельзя. Оставался только единственный вопрос: откроется ли он Кацуки вообще?       Казалось, ещё пару месяцев назад и отношения были совсем другими, но после поездки в Россию Виктор вернулся сам не свой, был какой-то дёрганый и резкий. Он рассказал о том, что произошло с Юрием Плисецким, открыто заявил, что очень волнуется за него, так как чувствует свою вину… Но ведь он уже звонил ему в Россию, говорил с ним и мог убедиться, что тот цел и невредим. К слову, это подтверждали и редкие фото из Инстаграма. Да, было немного странно, Юра стал делиться своими фотографиями намного реже, так как раньше он в день выкладывал по несколько штук, но это всё наверняка было обусловлено его процессом выздоровления. Когда с тобой приключилась авария, и ты пострадал, то логично, что последнее, о чём ты будешь думать – это социальные сети. Но что на самом деле волновало Виктора?       Прошло три часа с начала тренировки, а Юри так и не предложили отдохнуть. Он даже не понимал, в чём именно ошибается, что не нравится его тренеру, ведь тот не сказал ему за это время ни слова.       - Виктор, может, хватит? Можно я возьму перерыв? Хотя бы пять минут…       - А, да, конечно, - улыбнулся он, будто выйдя из своей какой-то строгой задумчивости. – Тебе стоило сказать об этом раньше, на тренировке время летит незаметно.       - Кому как… - тихо и с улыбкой ответил себе под нос Кацуки, а затем обратился уже непосредственно к мужчине. – Я схожу за кофе. Тебе принести?       - Да, двойной латте.       Юри кивнул головой и быстро скрылся с катка, исчезая в полумраке коридоров.       Тяжело рухнув на скамью, Виктор достал из кармана брюк телефон и зашёл в Инстаграм, чтобы пролистать новостную ленту. Где-то в душе он понимал, что делает это не просто, чтобы убить время, а с определённой целью – он хочет знать новости от Юрия. Фотографию за фотографией он пролистывал всё быстрее, не находя нужного лица – хмурого, вечно сердитого, но до безумия красивого, впитавшего в себя все самые лучшие черты славянской «породы». Он листнул ленту ещё и ещё, пока глаза не зацепились за мимолётную надпись в описании к какой-то фотографии. В голове, будто в магнитофоне на повторе, закрутилась фраза «…не сможет встать на лёд». Вмиг вернувшись к предыдущему фото, Виктор замер. Всё тело сковала непонятная судорога, но руки отчего-то затряслись, лёгкие перехватило, он забыл как дышать и от недостатка воздуха начала кружиться голова. Все чувства, все мысли, что были в голове и теле до этого, испарились. Сейчас Никифоров был одной зияющей чёрной дырой, будто грудь его прострелили насквозь из пушки, огромным и тяжёлым ядром. Но боли он не чувствовал, по крайней мере, в первые секунды, а затем она, словно хищник, выждавший нужного момента, набросилась со всей силы, впиваясь зубами и когтями в сердце.       На фотографии был Юрий. Юрий Плисецкий. Выдающийся молодой фигурист, который в свои шестнадцать уже обошёл всех давно известных фигуристов, невероятно талантливый юноша, впереди у которого была жизнь, полная побед. Его силуэт был мелким на фотографии, но эти черты Виктор узнает из тысячи, даже если его будут усердно цензурить и размывать. К тому же, рядом с ним, крепко вцепившись в ручки у инвалидного кресла, шла женщина, которую Никифоров тоже хорошо знал. Это, определённо, была мать Юрия.       Телефон почти выпал из рук Виктора, но тот, будто очнувшись ото сна, успел схватить его, в один момент открывая телефонный справочник и набирая знакомый номер. Уже через пару гудков ему ответили.       - Яков?! Что с Юрой?! Почему он в коляске?!

***

      В тот день, когда Фельцман посетил дом Плисецких, мужчина позволил себе напиться. Трагедия, случившаяся с его любимым и самым лучшим учеником, которого он вёл с самого детства Юрия, не могла не отразиться на нём. Зайдя в ближайший от дома, где только что гостил, бар, он выбрал себе приличную дозу крепкого алкоголя и почти сразу опрокинул её в свой организм. До этого Яков выпивал только по праздникам и то чего-нибудь лёгкого, например, смешанного вина с каким-нибудь морсом или просто слабоалкогольные напитки, но сегодня у него было единственное желание: забыть. Забыть всё, что он видел и слышал в доме у Юрия, забыть это молодое, красивое юношеское лицо, которое он уже никогда не увидит на пьедестале победителей. Юрий не улыбнётся выигранной медали или не разозлится на публике из-за того, что занял не первое место. Не придёт на тренировку и не увидится со своими старыми знакомыми. Мужчина не знал, что на самом деле больше его беспокоит: то, что он потерял невероятного и очень талантливого парня или же то, что он сопереживал юноше и понимал, что дальнейшая жизнь для него – невозможна.       Один стакан, второй, третий, и вот уже тренер в возрасте сидит с раскрасневшимся лицом за барной стойкой, его глаза блестят, он почти плачет и яростно сжимает в руке несчастный стакан, который вот-вот должен жалобно хрустнуть в его большой и грубой мужской ладони, разломившись на несколько частей.       - Представляешь, - обратился он к бармену, который в свою очередь тут же ответил добродушной и как бы заинтересованной улыбкой. – Мой самый лучший ученик… Фигурист, может, слышал его имя… Юра Плисецкий. Он теперь… прикован к коляске.       - Нет, я никогда не слышал его имени. Не очень интересуюсь этим видом спорта.       - Ну, ты чего, ей богу! – возмутился Яков, доставая телефон из кармана и своими толстыми огрубевшими пальцами пытаясь найти нужный ему файл. – Во, смотри! Это его последнее выступление. Золото выиграл малец!       Бармен был явно не заинтересован в видео, что демонстрировал мужчина, но какой-то незнакомец проявил интерес, подсаживаясь на стул рядом и аккуратно заглядывая через руку Фельцмана, чтобы посмотреть то, что он показывал.       - Что вы говорите, неужели этот мальчишка привязан к инвалидному креслу?       - Да-да, - протянул Яков, даже не замечая, как бармен быстро удаляется от него, делая вид, что занят беседой с другим клиентом. – Случилась авария, его сбила машина и повредила позвонки. Теперь он парализован на нижнюю часть… Бедный-бедный мальчик…       - А вы случаем не знаете, где живёт Юрий?       - А вам какое дело? – поднял на незнакомца строгий, даже сердитый взгляд Яков, царапая его своими пьяными блестящими зрачками.       - Я его искренний фанат, хотелось бы встретиться с ним и выразить соболезнования, раз я всё равно узнал о его приключившемся недуге.       - Ну, если фанат, то шепну тебе на ушко. Пойди-ка сюда…       События прошедшего вечера Яков помнил очень смутно. Ни разговора с барменом и незнакомцем, ни дорогу домой он уже не помнил. Единственное, что врезалось в память – это мысль о том, что стоит прикусить язык и ничего никому не рассказывать. Проснулся он уже на следующее утро с жуткой головной болью, которая усиливалась вместе с нарастающей мелодией входящего вызова. Коротко глянув на экран, он отметил про себя, что сейчас все выскажет Виктору, потревожившему его в такое время, но стоило лишь взять трубку…       - Яков?! Что с Юрой?! Почему он в коляске?!       - В какой коляске, ты чего, Никифоров?       Секундная пауза дала мужчине толчок, в голове тут же всплыл вчерашний визит к Юрию и разговор с его родными. Кажется, сегодня утром они должны были отправиться в больницу на запланированный осмотр к доктору. Но кто узнал, где они будут? Ездят они всегда очень осторожно и предусмотрительно…       - Откуда ты знаешь, что произошло с Плисецким?       - Да весь Интернет уже об этом знает! Я прочитал тысячу комментариев об этом! Каждая собака в России знает, а я не в курсе! Почему, Яков, а?!       - Я… Я не знаю, Вить… Это была… конфиденциальная информация…       Никифоров уже сорвался на крик, совершенно не заботясь ни о человеке, с которым говорил, ни о том, что Юри вот-вот должен был вернуться с кофе. Даже не дождавшись от бывшего тренера никаких объяснений, он сбросил вызов и развернулся. Замахнувшись, Виктор уже приготовился кинуть телефон в ближайшую стену, но его остановил ошарашенный Кацуки, дрожащими руками державший два пластиковых стаканчика с горячими напитками.       - Я уезжаю в Россию, - сухо сказал Виктор, проходя мимо Юри, и ненароком задевая его плечом, заставляя выронить и без того ослабших рук сначала один, затем и второй стаканчик. Следом же за разлитыми напитками упал и сам фигурист, закрывая лицо руками, но этого Никифоров уже не увидел.