Падла

— Ты прав, он придерживается риплэя, — возвещает Елисей, когда я сажусь рядом, придя на второй урок, умело проспав первый – таков был план: выспаться. Удалось. — Сложно не заметить. — Тру темя, ещё болит. — Если смотреть. — Напряжённо кивает Ель. — Головой ударился? — Да. Когда с твоей кровати вставал. — Как в прошлый раз, да-а? — Хохотнул Ель, расплываясь в надменной медвежьей улыбочке. — Точь-в-точь «как в прошлый раз», — безрадостно поддерживаю. Паршивая кровать, собранная будто для ангелов, боящихся ступить на твёрдый оскольчатый асфальт и ощутить неправомерность бытия, где далеко не всё прогибается под их стопами. — Какие на день планы? — Елисей молниеносно склоняет к ответу, охватывая чистыми, не запылёнными серыми глазами. Будто бы наполированное серебро. — После обеда в них ты не входишь. — И кто же входит? — Дует в ухо, когда я ненавязчиво гляжу на пустующее место Денисова. — А! Неужто решился? Смутная девица делает первый шаг? — Щекочет. — Название хуёвой мелодрамы. — Улыбнувшись, представляю, что же можно сотворить: на ранней стадии – наблюдение. Осторожное и аккуратное – такое выходит крайне редко, вследствие моего нетихого характера, но, если постараюсь, то удержусь в руках. — Но я бы посмотрел. — Приподнято радуется Елисей, выплёскивая очередную энергетическую разрядку, которая отчасти заражает и меня – сейчас сам склонюсь к просмотру. Ель умеет переводить на свою сторону – прекрасно.

***

После нудных уроков незаметно в некоторой толпучке отправляюсь по следам Денисова, не теряя того из виду, но держась на приличном расстоянии. Небо, сука, пасмурное, светло-серое, тучное. Одна надежда – обойтись без дождя. В толстовке нормально, но ветер продувает насквозь, а воздух местами холодный, заставляет горло дрожать. Конечности леденеют. Маршрут у Женьки, как и его походка, прямой донельзя, длинный, но правильный: переходит дорогу только по пешеходному переходу, вопреки возможности сократить путь и не возвращаться повторно в ту же точку; я попадаю на красный, думаю, просру пацана, но нет – нагоняю, даже несколько перебарщиваю, приближаясь критично близко – не узнаю среди зажатых и сомкнутых людей. Вписывается он превосходно, мягко обходя прохожих, уступая, предлагая пройти, вместо того, чтобы таранить самоуверенно напролом, чем не мог брезговать я, преследуя цель. Он не видит меня, не чувствует, не подозревает, либо не проявляет признаков осознания, или так вообще – не представляет, кто я, что я есть, что, впрочем, лучше для меня. Его шаг удобен, быстро улавливается, но, собственно, фигура теряется до боли просто – руки в карманах, наушники в ушах, движущийся памятник модернистскому стилю. Чёрный рюкзак на спине сливается с тёмной ветровкой, отличительные голубые неоновые полосы которой располагаются спереди, как и остальные его составляющие. Натужно вздыхаю: тяжело как-то приходится сталкерам, которые избирают своей целью заморышей, ещё более теряющихся и желающих уйти от общества. Не позавидуешь. Хорошо, что я выбрал не самый пропадший объект. Улыбаюсь – в нём есть искры оригинальности. К ним отсутствие настоящего общения в школе не относится. Предполагаю, раз его нет в названной общеобразовательной шарашке, то есть место, где оно находит и воплощает себя – какой-нибудь кружок, секция, на крайняк – семья и интернет. Равномерно следую, отвлекаясь то на телефон, то на продолжительные зевки, меньше – на фасады знакомых и известных хрущёвок. В одну из таких заходит Денисов. Останавливаюсь у подъезда – путь окончен. Осматриваюсь: старые двери, окна, оболочка дома и двор вокруг. У некоторых хватает ума парковать машины внутри, полностью перекрывая ход. Изумительные. Устанавливаюсь около скамейки, садиться на которую претит и её внешний вид, и мои предрассудки – экономические. Что дальше? Кидаю взгляд на дверь. Он вполне мог заглянуть к другу в гости. Или всё же вернуться домой? Гипотезы – мне они не угодны тем, что требуют доказательства для превращения в обоснованную теорию. Хочу ли доказывать? Хочу ли следить за Денисовым дальше? Как-то нет. На языке кисло, окунаю его в раствор прохладного воздуха. Ель пишет: «Как фильм?». «Неповторимо скучно» Стандартно, неизменно. Привыкшейся пейзаж и его обыватели. Хрустнув шеей, прикидываю, каким кратким маршрутом обозначить своё путешествие: идти через трёхат остановок не канает, как и через зажравшийся бутик, только такими же дворами и окольными путями – вкратцах. Строго и дёшево. Оглядываюсь. Прислушиваюсь. Тишина страшная. Вязкое такое ощущение, тупое, неотзывчивое. Похоже на Денисова. Всё тут на него смахивает – или он смахивает на всё, что окружает его. Влияние среды, мать его, куда бы деться. Тихо посмеиваюсь, откидывая голову. На каком этаже живёшь? В какой семье? Что делаешь после уроков? Вечером? Что любишь? Что ненавидишь? – вопросы вспыхивают и потухают. Какая, блять, разница? Кто он, что он, зачем и почему – не о чём. Не нужны мне эти абстракции, хочу материи – живой, обжигающей, бурлящей, неистовой. И самозабвенной. Кидаю последний раз взгляд на обшарпанную дверь подъезда, которую неплохо было бы заменить, и ухожу. К слову, недалеко. Нахожу место для быстрого, но увесистого перекуса. Отслежу до конца. У меня же есть гипотезы. Пусть хоть помечтают стать блестящими теориями. Первый час, второй, третий, я уверовал, что нагрянет дождь, половина четвёртого – осадки меня приёбывают, но не надвигаются, а Женька, стоит отметить, бодро с детской улыбкой на лице выскакивает из подъезда. Нужно время, чтобы признать в Денисове Денисова. Засиял прямо-таки. Тянусь, отважно скрываясь, за ним. Меня и не примечает, скорее, чем от школы, шагая (возможно, лишь на малую долю, от безделья, так показалось) и мотая головой, без наушников. Я чуть ли не слышу, как поёт его сердечко. Серьёзно, блять. Беру и слышу, как и все желания Еля, когда он откровенен со мной (а это всегда) и даёт почувствовать это. Только у Женьки характер-то ребяческий проступает, такой задорно-весельчаковский, свободолюбивый и приторно-тёплый. Воротит. Его отгороженность мне больше по душе. С упрёком смотрю в прямую спину, на которой висит тот же самый рюкзак. Поделом. Это ведь тот самый Денисов, что тихо-смирно сидит в классе, слушает музыку и никого не трогает, дабы не трогали его – всё как надо. Его витиеватые хождения загоняют меня в тупик, приводя к здоровому административному зданию. Нечто связанное с единоборствами. Сквозь огромные окна видно, как на первом этаже приступают к тренировке младшеклашки. Иду за Денисовым, не имеющим шага. В коридоре он заворачивает. Под потолком указатель: «Йога», направлялки сыплются на всех ветвлениях и не дают заблудиться. Дальше я не прохожу, осматриваюсь. Толку мне идти в «йогу»? Но всё же… вот прямо-таки серьёзно? И смешно, и не верится вовсе. Хотя, стоит представить уравновешенного Женю на уроках, пазл, притянутый магнитом, мгновенно собирается. Лишь в позе лотоса не сидит, а чудотворные мантры заменяет неизвестного мне жанра музыка, льющаяся из наушников прямиком в его навострённые для этого уши. Соотносится, как и моё недолгое пребывание здесь. Выхожу на улицу и встречаюсь с мелким дождём. Некоторое время думаю, он усиливается. Чёртовы прогнозы. Накидыванию капюшон, пряча руки в карманах, и подставляюсь под обстрел.

***

7.57. Всё на положенных местах, как я и Ель, как пришедший Женька, как мой устремлённый в него, но как бы мимо, взгляд. Пейзаж не надоедает, всегда есть во что всмотреться – сегодня руки, умело производящие манипуляции со школьными предметами. Автоматически. Машинно, но ровно, будто под музыку. Безупречно. А пальцы достаточно длинные, прямые, худые, кисти неширокие. Славные ручёнки для исправного ученика. Безумно нравятся. И своё довольство я плавно вывожу на лицо. Скованная улыбка не смеет отлипать, крепче напрягаясь слева. — Ты однозначно витаешь. — Да. — Киваю. — А хочешь?.. — Нет. — Прихотливо обрываю, а Елисей лишь тщедушно ухмыляется. И этот мне по вкусу. На перемене, когда к Денисову подходит, возможно, Маркова, я лицезрю одно из его соприкосновений с социумом. Неловкое, ограниченное. Руки теребят наушники, а взгляд нехотя прикован к собеседнику – из вежливости. Он говорит мало, чаще отдаёт знаки головой, девчонка беспрерывно болтает, размахивая руками. В конце тирады Женька отдаёт тетрадь из рюкзака. Зря как-то самоотверженно распиналась. Почти вслух хохочу. Наивнячка. — Хочешь подать ей должный пример? — Мурчит Ель. — Нет. Пришли дни, полные моих страстных и неприличных ухмылок. Вся статистика чередования грубых лиц и добродушных нарушается.

***

Сценарий нового дня повторяет предыдущий. Я даю ему повториться, отказываясь от Еля, который заранее нашёл себе шаловливое развлечение, помимо уроков, и следуя за Денисовым в точности как вчера. Времени не засёк, примерно то же самое. Избирая между «подождать» или «свалить нахер», я пересилил себя и занялся первым, исследуя округу. К тому же часу подхожу к подъезду пятиэтажки. Кроме пары безразличных людей, никто не выходит. В последнее время нет таких, которые бы заманивали, призывали посетить себя – свои сердца, душки, настроения. Все они – бесцветные и беспристрастные. Может, от этого зацепился за Денисова? Может, он порадует? Всё может может, только мало надо, мало привлекает и больше угнетает. Я устаю идти за ним.

***

Это продолжается несколько суток. Я проверяю, оцениваю, уточняю и уверяюсь: Женька весь подчинён ограничениям – временным, пространственным, стилистическим, поведенческим. Его устоявшийся код будто не переломить: внешним условиям это не под силу, внутренние давно и по всей видимости осознанно приняли окоченевшее с днями, месяцами и годами решение. Я бы не смог. Жить настолько однородно и односторонне. — Что? Елисей уже минут шесть смотрит на меня – само по себе дело-то обычное, но никогда он молчит и преспокойно моргает, наслаждаясь выдуманными красотами. — Пытаюсь понять, что у тебя на лице. — Водит пальцем вокруг да отстаёт. — Мне нужен отдых, — отвечаю честно и изнурённо. — И чем же ты так умаялся, Марк? — Ель входит во вкус, любопытство искрится в серых глазах. Тяжело. Действительно, «умаялся», примерил на себя чужую жизнь – стороной режима. — Односложностью. — Ну и пошли её нахуй, возвращайся ко мне, — радостно советует Ель, раскидывая руки в стороны. — Недурной вариант. — Подтягиваю улыбку и Елисея к себе. Улавливаю запах туалетной воды – незнакомый, свежий, почти мятный, и запрятанную на шее под воротником тройку приближенных засосов. — Продуктивнее меня время провёл? — Не пытаясь сдерживаться, целую у основания челюсти. Ель вжимается, стискивая руками за спиной, отчего я только разгораюсь, вбирая кожу и кусая, насыщая след. Слизываю, вновь прильнув, касаюсь губами кожи рядом: у артерии, ощущая равномерный чёткий пульс, у кадыка, складно гуляющего вверх и вниз, у прохладной мочки. Ель сладостно вздыхает под ухом, забираясь руками под мою рубашку. Приходится остановиться, когда замдиректора настоятельно хмыкает, замирая рядом. Её претензионную экспрессию почти невозможно описать словами. Она же «толерантная».

***

— Односложность мне, конечно, о многом говорит, но каким макаром ты себя ею залил? — вопросом кидает Ель из комнаты, кинув меня у порога, обосновываясь тем, что в комнате «жуткий срач». — Кричать тебе не собираюсь. — Я завис у косяка, смотря, как Ель застилает кровать. Поверх чёрной рубашки мелькают голубые бретельки. — Ты никогда не ждёшь. — Он показывает язык, устанавливая последние штрихи. — Мне идёт? — Ель демонстрирует яркий лифчик, размера второго, позёрно подмигивая и заводя руку за голову. — Трансы в меньшей доле вызывают у меня предпочтение. У кого отхватить успел? — Смеюсь как-то и переминаюсь с тем «а что, если бы?..», подцепив средним пальцем лямку, снимаю, гладя Еля по плечу. Примерив на него комплект женского белья, я говорю: «нет», он и так чёток и определён, самое лучшее, что есть, есть у меня сейчас. — Машка не забрала. — Ель снимает сам, вертя бюстгальтер в руке. — Не видел прежде, чтобы люди так быстро убегали. — Хихикнув, он закидывает его в шкаф, на верхние полки. — Её треугольник на шее? Подхожу, беру Еля, прижимая за талию. — Ага. Старалась как могла. — Его руки сомкнулись за шеей. — Один твой победил. — А больше всех его оценила Зощенко. — Я бы тоже охуел от наглости учеников. — В открытую засмеялся он, подтягиваясь ко мне. Его глаза до сих пор блестят. Завораживают и окутывают. Сливаюсь в очередное соприкосновение губ. Горячее, опаляющее, ненасытное. Шастание рук по телу – его и моих. Дерзкое, ноющее, жаждущее. Я чувствую его всего. И хочу, желаю. Не отрываясь ни на секунду, опрокидываю на кровать, целую с большими силами, играю с языком, не в момент зажимаю зубами. Ель коленом утыкается в пах, тактично водит, улыбается и краснеет. — Давай сегодня, — начинаю, но не заканчиваю: — Нет, — бубнит Ель, буквально сталкивая меня со стенкой. — Вообще не захотелось? — Скатился – развожу на слабо. — Не хочу в душ, и ты, пидор, мне, кстати, не ответил. — Как баба. — Выдыхаю я и убавляю огонь, ложась рядом. — Ага, могу купить парик, напялить его и лифан и щеголять с болтающимся хером по хате, улюлюкая: «Когда же родименький и сладенький придёт?». Смеюсь громко. Отвратительные представления, но карикатурные – доставляет. Его чувства юмора мне не изменяет. — Блять, только попробуй. — Даже слёзы норовят выйти. Воображением стряхиваю пару выступивших. — Ну так, — умасливает Ель и, ещё ожидая, тянет пальцами за нижнюю губу, торопя. Уговорка не влияет, бездействую, пока Елисей ненастойчиво давит. Когда мысль приходит, облизываю пальцы. Ель подхватывает, скользит по средней линии языка, а второй подползает снизу, притворяясь лезвием ножниц. Не беспокоюсь, что он перейдёт границы, но отталкиваю. — За Денисовым ходил. — Пригрел пташку? — Распахивает глаза Елисей и не отлипает вовсе. — Следил, не более. — Он разочарован. — И как в шкуре сталкера? — Говнисто. Оттого и захотел забить. С ним скучно становится. От школы до дома, от дома до секции и, по всей видимости, обратно – так долго я его не ждал. — Как жа-аль, — тоскливо тянет. — Что за секция? — Йоги, прикинь. — Нормально. Ничего сверхзавышенного или приниженного. Думается мне, ты решил, что ему это подходит. — Подперев рукой щёку, он глядит и слушает. — Да, так и решил. — Зато растяжка у него поди, что надо – зря не пробуешь, — на серьёзе думает Елисей. — Твои аргументы, как всегда, прекрасны, будто пытаешься всучить мне бракованный товар. — Я лишь оцениваю и выступаю таким же покупателем, как ты, дорогуша. Слишком заваливаюсь мыслями. — Семейная идиллия не катит? — Ель слегка удивляется моему молчанию. — А ты бы его взял? — спрашиваю напрямую. — Если бы облапывал его глазами, как ты, то да, — говорит он, сложив руки на кровати и уложив на них голову. — В общем, нет. Мне он безынтересен. — Разве облапываю? — Сомневаюсь. — Да, — но Ель не врёт. — Не замечаешь? — Нет. Ещё я понимаю, отчего взыграл дискомфорт – тихо, музыка молчит.

***

Проведя ночь у Елисея, я окончательно принимаю решение не обращаться к Денисову, сложив пару известных мне фактов: он стандартный, плоский, геометричный, не выбивается, пусть и не сливается, и имеет красивые глазки; он обитает в другом мире, там и цветёт, увядает, ложится на плиты и существует; мне этот мир не нужен, я хочу реальности с такими людьми как… Ель? Которого достаточно одного. С кем я раньше был? И забыл этих людей – тоже ни о чём. Всё приобретает свои черты. Жизнь тоже оформляется. Только мои желания, как прежде, просят своего первоклассного удовлетворения. Часы отмечают – 7.57. Как бы я не хотел замечать, я замечаю.

***

Текучка дней, дождей, пасмурности, учителей – сменяются, я их не запоминаю, забываю, скидываю. На уме Елисей со своими делами. Иногда он тратит выбившееся время на моё и своё поощрение, не заходя глубоко, не ныряя, дразня меня и уходя – на неделе к нему обещали приехать те самые родственники. Против его безупречной жизни перед ними я не иду – проку нет. Школа школой, а те, кто обеспечивают содержание, не должны сомневаться в тебе. Чтобы не уходить в учёбу, ухожу в игровое кинцо. Тогда-то я забываю о времени, отлипая от экрана в шесть утра. Пока сон не ощущается, я держусь, но ради того, чтобы не отрубиться по пути, ловлю автобус. Пропускаю остановку, шагаю обратно, крепко моргая и широко зевая, протискивая руки в карманы толстовки. Холод не бодрит. Путаю классы, этажи, спускаюсь и застреваю, сталкиваясь в проёме с Денисовым. — Извини, — едва слышно из-за блеющей толпы говорит он и отходит, пуская вперёд и не отпуская глазами. Этими самыми бездонными синими глазами в белом полотне. Я падаю в них, не дыша. Люди теряются, их гул умолкает. Я пропадаю и не вижу ничего, кроме них. Фон стирается окончательно. Звуки пропадают. Все. Я так слышу. — Марк? — Шевелит розовыми губами. — Ты в порядке? — На лице безучастное беспокойство. Я дышу, стирая сон с лица, который всё равно возвращается. — Да, — отвечаю и прохожу. 59 – расписание сбивается. — Ты не спал? — Дарит улыбку Елисей. — Да, — донно отвечаю я, глубоко вздыхая. Перед глазами мир плывёт. Стараюсь проморгаться, успеха не встречаю. — Остался бы дома. — Не сегодня, — рикошечу я и ложусь на парту. — Разбуди, когда придёт училка и когда урок закончится. — На это есть звонок. Блять, а ведь точно – он есть. Вырубаюсь. Сон видится текучий, медленный. Меня тянет, утягивает за собой и поглощает. Нечто тёмное, холодное, но ощущаемое как тёплое, водянистое. Океан? Море? Скорее пробитое озеро, теряющее свои истоки, а за ним – бескрайная белизна снега, без ёлок, без ветра, без неба, без следов от меня. Он отторгает, выталкивает. Забирает. Открываю глаза ещё на уроке. Другие синие прячутся за веками, а уши перекрыты. Охватывает резкий холод, будто окунули в прорубь.

***

Весь день руки ледяные, не согреваются. Ель услужливо растирает, держит в своих ладонях, но пальцы возвращаются к трясучке. — Носи перчатки. Я не нахожу в себе силы ответить. Дома не засыпаю. Валяясь в одеяле, с ним сползаю, включая приставку и врубая кино. Кнопки гейм-пада пропадают, как и моё ощущение игры, слов, фраз, всех кругов, треугольников, квадратов, вверх, вниз, вправо-лево. Меня укачивает в море, волны дают сдачи, падающий снег застилает обзор вокруг. Я тону. Но со мной кто-то есть. По чувствам нифига не Ель. Может быть, Денисов? Уже более похоже. В любом случае не вижу, но воображаю. Во сне. Его руки, пальцы, что касаются лица, которые, почему-то, хочется взять в свои руки и сломать, хотя бы один. Услышать его трепетный крик, забрать с собой в море, потопить и увидеть глаза, просящие о помощи из-за границы, толщи воды, как они отзываются оттуда и говорят громче слов, букв, знаков и символов. Умоляют. Желают жить и спастись. А я делаю вид, что не слышу, и убиваю, не позволяя глотнуть ничего, кроме солёной жидкости, уверенно заполняющей лёгкие. Его и мои. И опускающей к концу, приводящая обоих.

***

Наваждение во сне и в реальности. Я представляю, что это – он, и делаю с ним, что хочу. На самом деле просто смотрю – долго, цепко, так, что Елисей не отвлекает. Я образуюсь с мыслями тогда, когда вечерняя дрочка магическим образом поддаётся и не становится тягостным временем, стоит мне помыслить о Денисове. Над водой, под снегом, под водой, подо мной и со мной. Картина ложится ровно. Идеально ровно. Я издыхаюсь с последними силами, заваливаясь к Елю. За помощью, что ли. — Я подумал. — О чём из? — О том, чтобы взять его. Ель доволен. — Ты мог и написать. Мои пальцы экран смартфона еле ощущает.