Падла

— И это должно быть идеально? — Что ты, — я снисходительно хмыкаю, поправляя чёлку, — обязано. — Обожаешь ты всё такое. — Елисей потягивается, выпрямляя руки и изгибая спину, давая мне на пару секунду ощутить лёгкость, затем – снова вес на животе. — На все сто уверен? — А чему мне сомневаться? — Серьёзный такой. — Ель тыкает указательным в лоб. — Расслабься. — Нежит глазами и ласково улыбается. — Это же развлечение. Становится как-то умиротворённо – пальцы оттаивают. Они начали чувствовать, когда я ответил Елю, что готов и намерен, таять, когда мы легли в кровать, кровь в капиллярах сама пробивалась сквозь лёд, теплеть, стоило мне ощутить спокойный тон его сердца и мерный ритм дыхания. Заоблачное наслаждение льётся в теле, а я вкушаю, поддаваясь. — Как ты хочешь? — неуклончиво интересуется Ель, замирая со взглядом на мне. — Красиво. Он смеётся. — Не выйдет. Но, если ты не против потратить время на общение и сближение контактов, то возможность появится. Было бы проще, учись ты в другой школе, но тогда вероятность твоего залипона на Денисове испарилась бы. — И что ты предлагаешь? Ель говорит вполне убеждённо. Так, будто у него есть опыт в подобных делах, и он готов дать урок как более прокаченный, «старший». — Первостепенное – чётко определиться с целями, — высоко привнося пункт, Ель задирает нос. — Из тренинга на самооценку выдернул? — Провожу рукой по его светлым волосам, путаясь в концах. — Специально для тебя. — Щелкает зубами и, взяв за руку, тянется к запястью. Облизнув губы, оставляет след. — Марк, скажи, чего именно ты хочешь: красивого или жёсткого? — Чёртов провокатор. Уголок слева дёргается, когда я оскаливаюсь в улыбке, приближаясь лицом к Елю. — Хочу. Просто. Трахнуть. — Не шутя, серьёзно выдыхаю в него. — Куда понятнее. — Ель в восторге. Холода больше нет.

***

Я расслаблен. Не замечаю ни прихода Денисова, ни визгливой интонации англичанки. Настроение воздушно-приподнятое, скачет всё выше и выше. Мысли плавно текут, действия разворачиваются легче. Мир по-тихому перестаёт интересовать и в то же время спокойно уходит в подчинение. Контрольная по геометрии не отвращает, я, не комментируя и не обращаясь за излишней подсказкой к Елисею, выполняю минимум работы и ловлю лафу. В жизни столько планов, нельзя время тратить на бесплодную и стыдливую как девчонку учёбу, нужно, – смотрю в сторону Жени, ощущая, о каком моём взгляде на него упоминал Ель, чувствую, как хочу поглотить, оголить, истязать, сомкнуть в руках и не дать выбраться, как мелкому птенцу, с которым можно сделать, что угодно, – необходимо использовать его рационально, на самое главное и значимое. По рукам, груди, даже лицу разливается неконтролируемый жар. Расстёгиваю верхние две пуговицы рубашки, ускользая глазами в сторону. Выдыхаю полнейший пар. — Редко ты краснеешь. — Как всегда замечает Ель, довольный и лыбящийся. Сегодня намного лучше. — И глаза твои. — Он не договаривает, когда я тяну его за галстук, закрывая рот. Ель отвечает, забавляясь с языком, демонстрируя своё довольство и внезапное упоение. Он всегда опаляет. — Как у мальчишки, — заканчивает, не отодвигаясь и соприкасаясь своим лбом с моим, под конец кусая за нос. — У самого-то. — Ухмыляюсь, забывая о присутствующей аудитории.

***

— Продумал план? — То есть? Ель заходит в комнату в длинной растянутой майке, под которой почти не видно чёрных трусов, с полотенцем на голове, активно вытирая волосы и принуждённо что-то рассматривая в телефоне. — Фактически это – преступление, думаешь легко отделаться? Сто тридцать первая УК РФ, так-то. — Он свободно запрыгивает на кровать и переворачивается на живот, проводя пальцем по экрану телефона, закрывая окна. — Это как с ограблением. — Глядит Ель – от всего него тянутся успех и желание. — С Саймоном мутишь? — спрашивает, прислушавшись. На левой ноге, по краю трусов, вижу длинный рваный шрам. Кладу руку, прослеживая рисунок пальцем. Ель сказал, что присел на стекло. — Кого-то же Кертис может заменить. И хватит тянуть. — Предлагаешь мне за тебя думать? — Свысока хохочет. — Ты говорил, что поможешь. — Помочь помогу, а за тебя – твоя голова мысли генерирует. — Он слабо стукает в лоб, прикусывая язык. — Чувак, пойми, просто хотеть мало, — очевидно докладывает саркастичным тоном. — Понял. Вопросы накинешь? — Улыбаюсь я, спихивая на Еля меньшую долю работы. — Бля-я-я, пиздец ты ленивый бываешь. Может так сделаем: ты тут останешься, а я, что надо, с Денисовым сделаю, потом расскажу, как было. Безусловно, во всех возможных и известных мне красках. Канает? — Нет. — Стискиваю его щёки. «Какая наглость!» – не менее иронично отмечаю я. — Щегол, блять, отпусти, — ноет Ель, старательно отдёргивая мою руку – безуспешно, я давлюсь смехом – он невероятен. — Ну, где планируешь выловить, как остаться не замеченным и не узнанным, скрыть свои следы и не спалиться с концами. Не дать ему и шанса подумать, что ты, тот самый Марк Дружинин. — Только дай слово, целое сочинение распишешь, — благосклонно одобряю, наконец освобождая его лицо от сковывания. — Балабол. — Всё для тебя, золотко. — Чмокает воздух, смачно воспроизводя звук. — Твоя очередь взболтнуть. Вспоминаю вопросы, идеи не подходят. — Твоё тугодумие уговаривает лучше твоих действий. — Вот ублажил. — Глажу по бедру, по шраму – он привлекательный и острый. Опасный и притягивающий. — Замути массаж, а я соберу в голове, что известно. — Плата натурой? — Усмехаюсь, переворачиваясь и садясь на Еля. — А ведь было всего ноль целых четыре десятых. — Это ты доставал из своей могучей памяти? — Начинаю массировать плечи. Ель истомно вздыхает, напрягаясь и тут же расслабляясь. — О, да-а-а, — тянет он, и в согласие, и в удовольствие. — Когда ты следил за ним, выявил его распорядок дня? — Вполне. — Расскажи по часам. — В час уроки заканчиваются. В десять минут он выходит и семнадцать минут идёт до дома. Там сидит до половины шестого, может иногда в магазин выйти. Продуктовый на углу, максимум минут на десять-пятнадцать. Двадцать три минуты до секции. Не знаю, когда уходит, во сколько и как возвращается обратно. — Даже поминутно. — Высмеивает отслеживание. — Тогда после йоги. — А после школы? — Слишком палевно. И – ты с рюкзаком трахать будешь? Долбишься такой задом, а он – тебя по спине, подгоняет, «Быстрее, Марк, быстрее, потом ещё километр за три минуты бежать!», и все тетрадки с учебниками свою оргию обосновали, — хохочет Ель, отчего я усиливаю хват, он смеётся больше – щекотно ему, видите ли. Рассмешил. — Я очень понял тебя, — сжимаю зубы, лапая мягкую кожу без терапевтического для Еля эффекта. — К тому же он тогда узнает нас, а кредо прятать нужно. Кроме того, что в штанах, конечно. То есть нужна менее броская одежда. — Или наоборот, — вспыхнула единственная мысль, — в повседневку. В школьную форму Денисов нас не оденет. — Про маски не забудь. — Какие маски? — Я останавливаюсь. — Лицом светить будешь? — Логично, блять. — Можно карнавальные, пластиковые, самодельные. О! Бумажные пакеты – топ. — Вязанные. — А я пакет возьму. Кажется, Ель шутит. Не уточняю и продолжаю массаж, забираясь под майку. Он глубоко вздыхает, рёбра раздвигаются, кожа стягивается. Гуляю по спине и бокам. — Хм, перчатки ещё и презики. — С резинкой ясно, а перчатки? — Он же себя для тебя готовить не будет! Мир, определённо, у тебя в ногах ластится, Марк, но Денисов навряд ли решит, после тренировки, пойти себя промыть, потому что пришло озарение свыше. Согласен? — Беспокоишься о том, что испачкаюсь? — Что у тебя ДНК, блять, под ногтями застрянет. Мысль оказывается чрезвычайно умной, что я из вредности мелко стискиваю кожу. — А! — выкликивает он. — Больно же! — И противится, и смеётся. — Спасибо, что не за соски… — Всегда пожалуйста. — Быстро нахожу эрогенные точки и, оттягивая, сжимаю с силой. — А-а-ау, — скулит Ель, еле хватая за руки. В итоге лишь держась за ладони, поскольку стоило ему потянуть руки, как мои пальцы более цепко ухватывались за плоть. — Ма-арк… — Да, что такое? — Склонившись, тихо шепчу в его раскрасневшееся ухо. — Сейчас встанет, — бурчит в подушку, ёрзая телом, особенно ногами, сплетая их и стараясь угомонись возбуждение. — Нестрашно, подрочишь. — Его соски отвердевают и с ними становится проще играться, раззадоривая. — Отсосёшь. — Походит на обиженную просьбу. — Не проблема. — Трачу последние секунды и возвращаюсь к спине. — Супер. — Выдыхает. — Что ещё скажешь? — А? По сто тридцать первой? — Киваю. — М-м, смазка. — Весь тюб? — Бери лубрикант для фистинга. Зачем мелочиться? — Глубокопроникающая йога. Тяну левый угол, растирая спину. — Есть мелкие упаковки такие, — показывает длину в шесть сантиметров большим и указательным пальцами. — Если найду здесь, куплю. — Отлично. Ты делаешь даже больше того, чего хотел. — Такой вот я добродушный помощник. — И сам радуется, что считает себя таким. Я тоже считаю его таким. — Последишь со мной? — предлагаю, слезая с Еля. — Придётся. Не хватало, чтобы ты на него на пороге кинулся. — Глумится и улыбается. — Догадливая ты сука. — Разворачиваюсь к нему. Залезаю под ткань, мну зад, Ель прижимается, но я держу дистанцию. Снимаю трусы. Несильно встал – а распереживался-то. Пока надрачиваю рукой, чтобы было с каким материалом работать, отвлекаюсь на Альберта. Тупое кольцо – моё внимание концентрируется на нём. Я бы не додумался захуярить его на член. Когда дружок Еля оправляется, я наклоняюсь, облизывая языком.

***

Осень отступает, теплеет. Идти за Денисовым становится куда приятнее. Ветер смягчается, листья упорно сохраняют зелёный окрас, солнце печёт, даже припрыгивая над линией горизонта. Неожиданно для меня, Женька возвращается иным ходом со своей йоги. Бродит нарочно странным и нестандартным путём. Растягивает время, витиевато обходя дворы и закоулки, осматриваясь и будто бы восторгаясь затхлости, разрухе и старости. Мы держимся на далёком расстоянии (Ель прихуел, когда узнал, что я чуть ли не вплотную шёл за ним: «Я бы заметил!»), но я чётко ощущаю испытываемые Денисовым эмоции. Он отпускает их в вольный полёт, медленно следуя своей карте. Шаг отличен от того, прогулочного, с которым я без трудностей свыкался, к этому же у меня возникла антипатия – мой темп необходимо замедлять, применяя значительные усилия. Ель в открытую угарает надо мной, вслух не смеясь и не подавляя треклятую улыбку, в которой полностью высказывает отношение и мнение. Мы задерживаемся на пустой площадке закрытого детского сада, территория которого ограждена низким решётчатым забором, местами разваленного на куски. С одной стороны саду сопутствует жилой семиэтажный дом, с другой – стена гаражей. Через заросшую площадку лежит упорно протоптанная дорога на одну персону, на которой и застопорился Женька. Он тихо ничего не делает посреди тропы: ни осматривается, ни производит каких-либо движений частями тела, просто-напросто стоит, сведя худые ноги. Через несколько минут замечаю, что он поднял голову, смотря в небо. Ни тебе звёзд, ни луны, ни даже солнца. Зелёное безвкусное полотно, переходящее в грязно-голубой ошмёток. Денисов проводит здесь семнадцать минут. Затем в обычном темпе возвращается домой. — Место, что надо, — отмечает Ель, свободно и не прячась осматривая заброшенную площадку. — Согласен. Так же я соглашаюсь с тем, что одного случая для сотворения статистики недостаточно.

***

Через день он приходит сюда. Маршрут видоизменён, но цель – прежняя. Условно в то же время. До дома не провожаем.

***

Затем мы решаем сторожить его сразу на месте. С нового ракурса. Так и случается – приходит, стоит, залипает на небо, которое обретает более тёмные и сочные краски. Совпадает и после. Мысли уже оформились, они подстрекают чувства и тело на свершения, гоняя кровь, пульсирующую в каждом участке. Ель понимает. — Оно? — Оно. Люди почти не ходят. Фонари светят не в нашу сторону. О нашем присутствии так и не догадываются, иначе хер бы на лице Денисова сияла вдохновенная услада, которой он, по всей видимости, упивается с помощью пейзажей. Не стоящих, надо отметить. Разруха в каждом районе есть, более живописная и многолетняя. Небо более уплотнённое и звёздное на окраине. Что он ищет здесь и высматривает, запрокинув голову? Точно не нас.

***

— Прямо День Икс, — загадочно оттеняет суть затеи Елисей, сжимая в руках ядовитую толстовку, украшенную психоделическими узорами. — Топлес пойдёшь? — подгоняю, хотя времени вагон. — Шортлес не хочешь? — Надевает и натягивает гандонку, доставая из кармана помятую чёрную бандану с коноплёй. — А пакет? Ель повязывает треугольник на лицо, отмалчиваясь, снимает, но бросает слово: — Забыл, где продают. — В булочной у «Драйва». — Ель не говорит. — И пах бы улиткой с вишней и бананом. — Смеюсь и опять кидаюсь в часы. Так долго… — Истязался весь? — Хмыкает он и уходит в комнату, где шарится в поисках. Выныривает. — Что лучше? — Показывает маленький шип и короткую цепь. — Применительно к чему? — К языку. — Ещё не заросло? — Периодически ношу. — Поразмыслив, пожимает плечами. — Тогда цепь. — Почему она? — Но шип он откладывает на тумбу, смотря в зеркало и высовывая язык. — Хочу услышать, как ты с ней говорить будешь. — Суть поймал, — отвечает до того, как надевает, но управляется быстро. Цепь прикована сверху и снизу, как полагается. — Чем меньше говорим, — его речь сливает в смакование и пробу каждого слова, буквы, я, не удержавшись, громко ржу, а Ель давится слюной. — Какие жертвы! — Меня не остановить. — Ща один пойдёшь! — А звучит это ещё прелестнее! Добрых полторы минуты уходит на то, чтобы заткнуться. Больше – на то, чтобы не захохотать снова. Я держусь. Крайне слабо. Иногда отсмеиваюсь. Ель не испытывает желания общаться. — Зря не смеёшься, — прыскаю я, и начинается, но с меньшей интенсивностью. — Закончил? — Да. — Я держусь в пределах длиннющих улыбок. — Чем меньше говорим, — более членораздельно произносит Ель, — тем лучше. Заебись – вообще молчать. — Кайфовать хоть можно? — Это не запрещается. И смазка. — Ель достаёт обещанный мелкий тюбик. — Его хватит? — Вполне. Ты же точно без фистинга? — Точно. — Выдави всё и работай по старой доброй схеме. Кладу в карман, где уже валяется пара медицинских перчаток и презервативов. Трение резины искривляет лицо. — Не представляю, что такого мерзкого ты обнаружил. — Пер-чат-ки. В них руки жуть потеют. — Надень одну, одна и запотеет. — Ты гениален. — Большое спасибо. Усидчивость испаряется, я перевозбуждён, хочу действий. Таким образом, сваливаем из Елевой квартиры раньше положенного. К тому же меня несёт, добираемся быстро. Прохлада не остужает. Запах недавнего дождя ещё держится в воздухе. Я действительно изнемогаю. А дел нет. Сердце напоминает о своём малодушном существовании, сосуды у поверхности кожи тоже не молчат. Дыхание углубляется. — И валерьянку надо было взять, — комментирует Елисей, пряча рот за тканью. Тянется понемногу. Я ищу оставленный у Еля телефон, чтобы узнать время. Забываю. Жду. Неимоверно долго, нудно. Ожидание – неприятная штука для всего, что хочется поиметь в руках. Ничего не отвлекает. Я зацикливаюсь. Елисей не трогает, ходит себе туда-сюда, ищет людей. А их нет и нет. Небо слабо темнеет. Когда мне кажется, что остаётся мало, я натягиваю до конца лыжную маску. Как грабитель. Ель витает вокруг да около. У него своя мошкара в голове. В какой-то момент он останавливается. Глаза в глаза. — Поцелуй на удачу? — негромко говорит, щадя тишину. — Я только надел маску. — Знаю. Он тянется, касаясь своими губами моих через толщу ткани. Я воспринимаю только давление и малое шевеление. Почти не чувствую. — Пиздец странно. — Не по вкусу Платоновская любовь? — Это ты резко сказанул. — Приходится самому себя одёрнуть, чтобы высказываться тише. На подходе перчатки. Решаю применить совет Еля. Снабжаю левую. Резина давит, специфично пахнет, отторгает. Тяну материал и, отпустив, слышу шлепок-щелчок. Будто пуля, рвущая тишь. — И Денисов прикатил. — Как и Ель, вижу пока что движущуюся фигуру, не могу спутать её с чьей-либо ещё. — Двинули? — Погоди. — Торможу его за руку, рассматривая черты. Поэтому я и говорил, что он ограниченный. Кивнув, мы выходим. Налегке, на встречу, на безлюдную арену творить наши правила. Беспечная улыбка не отрывается от меня, а глаза направлены вперёд. Замечтавшийся Женька отвлекается на необычных прохожих и напрягается, сжимая лямку рюкзака. Он ускоряется, мы не изменяемся. Будучи знакомым с его привычкой, мы с Елем расходимся, дабы зажать в тиски, с обеих сторон. Денисов менее спокойно равняется с нами, и мы хватаем его под руки. — Что вы?.. — мгновенно реагирует, но замолкает в ту секунду, когда оказывается на земле. Ель, как обещано, берёт роль удерживающего. Пока Женька не отошёл, он снимает его рюкзак и откидывает, удобно располагаясь на спине, ногами прижимая руки. — С ума сошли!? — Берёт вторую попытку, голос срывается, но огребает – Ель прижимает головой к земле и отточенным движением достаёт из кармана складной нож. — Эй. — Я мигом припадаю к его уху, ловя и на себе содрогающиеся от ужаса синие глаза, – об этом и слова не было, а если сильную рану найдут на теле – разве это не даст повода для беспокойства? Но Ель жестом уговаривает в правильности выбора. Верю, отодвигаюсь, но слежу. — Что вам надо? — Денисов, скача глазами с Еля на меня и обратно, знатно тушуясь, старается успокоиться и говорить на равных, но проигрывает положению. Дрожит. Ель разворачивает нож, приставляя к горлу и выводя бледную линию по лицу. — Чтобы ты молчал. Будешь орать, получишь. — Со спины Елисей выглядит достаточно угрожающе, как и его речь, несмотря на те особенности, что раньше рассмешили меня. — Пожалуйста, отпусти…те. — Он со стоном вздыхает, разрывая слово, когда рука Еля творит очередное движение. — Плохо слышишь? И он замолкает. Только его сбивчивое, паническое и влажное дыхание нарушает установившееся молчание. Ель будто бы расслабляется, вытягивая платок, сминая и затыкая рот сопротивляющемуся и возражающему Жене. Не отходя, Ель запросто угрожает ножом, тактично уговаривая парня не издавать лишних звуков, коими он полнится. Наступает моя очередь – кульминационная. Руки, мерзнущие в температуре, скользят по земле, забираясь под ветровку и находя заветные пуговицу с ширинкой. Денисов упрекается, пытается отпинаться, скулит, но включается Ель и его пыл утихает. Остаются дрожь и непонимание, тяжёлые и боязливые вздохи, тупые всхлипывания и напряжение. Расстёгиваю, стягиваю. Оголённого зада достаточно. Снова стон. Кладу руки на ягодицы, а Женька страшно вздрагивает, напрягается бедненький изо всех сил, но остаётся прижатым. Слабо противится, не в состоянии дать отпор, но пытается – есть за что похвалить. Кожа покрывается мурашками, от прохлады, от моих прикосновений и действий – я же своевольно жму вполне себе аппетитную задницу, оценивая и прикидывая. Следом раздвигаю булки, раскрывая плотно сжатую дырку – розовую, запечатанную, а вокруг редкие волоски – приятный девственник, не для кого готовиться. Большим пальцем в перчатке теснюсь в проход, продавливая сопротивление. Денисов глухо стонет, сжимается, отнекивается, но Ель держит в узде, подавляет. Мне надоедает отвлекаться на него и следить – сам справится. Достаю смазку, откручивая колпак, и ввожу, надавливая. Женька приглушённо отзывается, остатки его голоса раззадоривают желание, которое безостановочно кружит голову. Возбуждение топит разум. Руки стремятся почувствовать. Тюб откладываю рядом и пристраиваюсь у ног, правой обнажаю поясницу, поднимая ветровку. Беспомощное тело берут крупные вздрагивания. Подвожу средний и нарочито медленно проникаю, вводя и выводя по натужному миллиметру, садню на выходе. Денисов трясётся, закрывается, но зря, без заметного усилия я продолжаю. Одна третья, две. Его стоны плавятся в нытьё, Ель приголубливает, будто успокаивает. Крепче сжимаю кожу, испытывая отторжение и разламывая его. Палец еле входит полностью, но всё же заходит. Изгибаю внутри, немного сжимаю, прокручиваю, и это всё сопровождается душной атмосферой – хочу снять маску, перчатку, ветровку, скинуть Еля и сделать, как надо: кусая губы, раздирая в кровь, оставляя яркие засосы на шее, ключицах, грубо взяв за волосы и вдалбливаясь по яйца, слушая его оры и подгоняя, смотря, как пот стекает по лицу, как вздуваются в бешенном пульсе вены на виске, шее, вплотную сжатых руках и как он видит меня своими зарёванными синими глазами, моля прекратить. Но я бы не прекратил, как и сейчас – подключаю второй палец. Принимает, кажется, расслабляется, обессилив, чувствуя проникновение, вырисовывает протест, но неощутимо. Спина Еля так не к месту – я бы взглянул на него, на те эмоции, что играют и переливаются перед ним. Жаль, конечно, но не трагедия. С настойчивой работой дуэт более свободно скользит по кишке, на ура обходя телесное препятствие. В трусах уже тесно и влажно – раздражает незанятость, я резко вывожу пальцы, анус мигом стягивается. Смешит, и я снова играюсь с дыркой, прытко разминая, Женька блаженство не оценивает. Член уже готов, смазка растёрлась по головке и впиталась в трусы. Надев презик, смазываю лубрикантом. Примеряюсь. Ждать так задалбывает. Прижавшись, постепенно погружаюсь. Возвращается сопротивление: тугими мышцами и подавленным криком, и судорожными вздрагиваниями. Справится с ним сложнее, поэтому я отступаю и снова врываюсь, умещаясь неглубоко. Повторяю, пока Денисов разражается мучительными для себя стонами и толчками, спуская позиции и позволяя мне впихнуться дальше, к чему отзывается неистовыми смятениями – он пребывает на пике. А держится долго – надоедает. Хлёстко ударяю по заду, он понимает всё, но терпит, другой удар – кожа краснеет и хватка слабеет. Еле влезаю, окунаясь не до конца, но этого удовлетворительно хватает. Жар берёт, разгоняет, даже на отведённом пути доставляя неимоверное удовольствие внутри Жени. Ускоряю темп, на что он уже не реагирует столь живо, как раньше, и слабо, в принципе, тоже. Я понимаю, что он хочет сделать, малость ощущаю, но потуги веселят, теперь добавляют стимуляции, трепетно сжимая внутри и не отпуская. Какой же это кайф. Сплошное наслаждение без примеси кислоты. Раздалбываю насколько возможно, насколько могу, и хочу больше, глубже, набираю обороты, не замечая, как вслух издыхаю стоны, как отвешиваю очередной шлепок, сильно сдавливая задницу и самолично подгоняясь. Вынуждаю себя растянуть удовольствие, затихаю, прорываясь основательнее. Зубы чешутся укусить, хотя бы Еля, но я вижу, как он склонился к лицу Денисова. Не слышу, говорит ли он что-нибудь, но отрываю, потягивая за капюшон назад. Ель даётся в руки, и я кусаю сквозь маску в загривок, ровным счётом не чувствуя кожи, но, разинув рот пошире, всё ощущаю, не прекращая толкаться бёдрами, почти что соприкасаясь с Женькиным чудом. Ель усмехается. Я не навожу заключительные штрихи. Отдаюсь судорогам в теле и кончаю. Отколачивает, что всё тело берёт до мурашек, сердце сходит с ума и бьёт по ушам, а вдохи-выдохи и стоны давно превратились в нечто единое. Перевожу дыхание, не торопясь освобождать проход. Очко закрывается не сразу, успею просунуть три пальца, проверяя растяжку. Превосходно. Меняю резинку и окунаюсь в рвущую гедонию.