Падла

Я бы ознаменовал это временем перерождения, ступенью выше, хуёвым развитием, но слишком не льстился идей размышлять и разворачивать философское сочетание слов. Я определённо пизжу, называя связанные между собой существительные и прилагательные – философскими, но так хочется напудрить мерзкий пафос, что даже мысли проистекают рекой, не подчиняясь мне. Я взял перекур. Решил отдохнуть – столько сил было истрачено, мама не горюй. Необходимо все восстановить! — Оживлённый как новорождённый, — отмечает Ель, садясь на стул. — А ты – нет, что ли? — Извините, я особого удовольствия не получал, следя за тем, чтобы он чего лишнего не выкинул. Класс по-малому собирается. — Верно. — Заторможено киваю, встречаясь со вчерашними красками: ещё раза три, и мы закончили, Денисов остался на земле, а я с Елем – в кусты, снимая обмундирования; использованные презики с мокрой перчаткой и пустой упаковкой смазки отправились в мусорку, где-то на середине пути избавился от них, чтобы не сохранять прямолинейные улики под носом; как дошли до Еля, так и завалились дрыхнуть. Утром на что-то пиздец долго залипал, хотел ещё спросить, да из головы вылетело. Такое светлое и джинсовое – не джинсы, или частично. С дырками. Вспоминаю. — Откуда у тебя тот комбинезон? Тогда я не придал значения выцветшей ткани, огромным самодельным – ножницами, дырам, из-за которых неполноценные джинсы едва сохраняли целостность. — Купил. Давно уже. Несколько лет ему есть. — Елисей задумывается. — Одному хрену очень нравился, а мне, конечно, льстило его внимание и всякие невъебенно завуалированные комплименты. Тогда я очень любил подобные вещички. — И что потом с ними стало? — С чем из? Или всем сразу? — Вещами. — Одинаково разонравились. Одновременно. — А нож? — Страховка. Угрозы действеннее уговаривают людей. Ты и сам заметил. — Заметил. — Как следует. Повторить бы. Радуюсь хвалебным воспоминаниям, расплываясь в тончайшей улыбке. — Сегодня к тебе, — оповещаю. — Как раз выбилось свободное время. — Проявляет согласие Ель на предложенный мной план. Денисов на уроки не является.

***

— Твои руки не холодные – капец непривычно, — выражает и недовольство, и удивление. — Не устраивает? — Отрываю ладонь от мошонки. — Теперь это… не так неожиданно. Пресыщено. — Елисей уводит в сторону глаза, давя снисходительную лыбу, поджимая нижнюю губу и показывая несущественное сожаление. — Не моя вина. — Ухмыляюсь и снова опускаю голову. Принимаю, беру за щёку, облизывая. Кольцо, встречаясь, стучит по зубам, член слизко обосновывается в полости, плотно и упруго прижимаясь. Сглатываю обильно вытекающую слюну, мастурбирую рукой и опять в рот. Ель поддаётся тазом, вкушает и постанывает, пуская все проявления ублажения на волю. Не зря тружусь. Сплёвываю и ввожу два пальца – Ель уже растянул себя в ванной. — Ну попробуй, — отшивает смешком, заправляя волосы, а уши горят, глаза не хуже податливого тела кричат о желании. Немного и он сам начнёт насаживаться на пальцы, прося: «Быстрее». Свойственно ему. — Попробую, — смотря снизу, говорю и приступаю. До анального оргазма не довожу, но крики ласкают слух.

***

Несколько дней в сексе, без мозгов на уроках, без восприятия тупоголовых одноклассников. Без Денисова, целую неделю – говорит, как бы напоминая, классная на крайне нужном и важном классном часу. — Звоню его матери, а та всё о старом – болеет, но справки не будет. Что значит «не будет»? — Значит – не будет, но баба причитает, нарезая коротыши вдоль стены. — На встречу не идёт, говорит: «Работа, дом, впереди только сон». А выбить время, чтобы побеспокоиться о сыне, у неё нет! Отец вообще не при делах – не дозвониться! И Денисов!.. Под отца, видимо, строится. — Не упуская возможности проявить свою изнеможённую натуру, устало вздыхает, не выговорившь сполна. — Кто с ним общается, скажите, домашнюю работу спрашивает хоть? Молчание. Затяжное. Глубокое. У дамочки не остаётся слов. — Совсем никто? — Вопрос в никуда. — Вы же класс! — раздирается она. Пара солидарных с моим мнением демонстративно вздыхает: «А то мы не знаем». — Беспокоиться о своих товарищах надо, не кидать в беде. Ну что за поколение? Не стыдно совсем? Ведёте себя как бесчувственные оболтусы. Куда вас жизнь, таких, закинет? — М, Наталья Сергеевна, а нам-то что? — слабо и неуверенно вступает тонкий голос. — Он сам с собой, не общается, наверняка думает, что самостоятельно со всем справится. Что нам навязываться? — Господи Боже, — ноет классная. — Что с вас взять… Неугомонные. Тогда один раз прошу: кто-нибудь, сходите к нему, проверьте мальчика. Вот ты, Паша, возьми с собой Серёжу и Аню, недалеко идти. Чего глаза отводишь? Всё прекрасно вижу! Или Маша с Юлей? Девочки, вы же такие ответственные… — Задалбывает выделываться. — Давайте я, — спонтанно вырывается с поднятой рукой. Наконец-то образовывается тишина. — Геро-ой, — иронизирует под ухом Елисей, сверкая зубами. — Спасибо, что согласился, Марк. — Слащаво улыбается классная раздутыми губами. — Запиши его адрес, — диктует известную улицу хрущёвок, — и номер, вдруг у тебя не получится достучаться до него, — последовательность цифр входит ровно. — Передай ему, что ли, домашние задания. Списком. Чтобы потом не мучился и не выискивал у… одноклассников. — Ага. Вместе с Елем последним выхожу из кабинета. — А домашка хоть есть? Ты же не записываешь. — Дай свой дневник. — А, ты уже, — слабо дивится он, открывая сумку. Мой дневник не первый день залегает на дне. Фотаю задания. — С тобой сходить? — Нет. — Смотри там, не обессудь. — Ободряюще хлопает по плечу Ель, без такта возвращая дневник. — В руках держать себя умею.

***

Классная, в общем, занятная женщина – сопли пускает по тому поводу, что все бессердечные суки, а сама не выбьет и часа из загруженного графика заглянуть к горячо любимому, в период всяческих олимпиад и конференций, ученику. Бессовестная баба, обитающая на должном уровне, но жутко хотящая запрыгнуть выше – аж мерзко от чрезмерных стараний. Короткой дорогой за десять минут добираюсь до Женьки. Не нужно раскидывать мозгами в поисках нужного подъезда, чтобы выйти на 23 квартиру. Внутри всё убито, требует капитального ремонта, который изведёт затхлый запах сигарет и мочи. Подниматься по лестнице и лицезреть срач и халатность поколений, собравшихся в одном месте, не приходится. Дверь заменённая, металлическая, в отличие от трёх: одна деревянная, косяк рассыпается щепками, две других – стёртые, кожаные. Звоню и жду. Предпринимаю несколько попыток. Быть может, никого дома нет. Однако последняя увенчивается успехом. С грубой натяжкой возникает щелчок, дверь скрепит. Синие глаза из-под чёлки недоверчиво оглядывают. — Привет, прогульщик, — не подаю руку, но дежурно отзываюсь. — Марк, — его голос тонет в песке, лоб хмурится, — ты что здесь делаешь? — Скованным движением неряшливо поправляет волосы, прибивая убитым взглядом. Вокруг белого моря образовалась серая тенева, под одной из которых, правой, выражалась тонкая красная черта. — Класснуха попросила зайти. Волнуется, что тебя нет и ситуация какая-то мыльная. На его лице выступает напряжённое удивление. — Скажи, что я жив, и ей хватит. — Голос отрывочно воссоздаёт слова, взгляд бродит по полу, избегает контакта, хватаясь и подолгу держась за ручку, будто бы за трость. — Скажу. Пустишь? Одним видом прекрасно спрашивает: «Зачем?», истощённо. — Неприятно здесь, — указываю за границу квартиры, — к тому же домашку дать. — Домашку? — За твою успеваемость ещё волнуется. — А, с этого и надо было начинать, — ядовито подмечает, отступая и берясь левой рукой за правое плечо. Прихожая сырая, в светлых, потерявших цвет обоях, по углам отходят. Справа пустующая вешалка, слева подставка под обувь: кеды, кроссовки, женские чёрные туфли. — Чай будешь? — тихо спрашивает, жмётся, переминается, не стоит ровно. — А то зря шёл, что ли. — Буду, — улыбчиво принимаю предложение, которое, похоже, только в напряг. Он будто бы озадачивается тем, что я соглашаюсь, невнятно и запоздало кивает. — Кухня здесь. Проходи. — Вяло указывает направо, едва поднимая руку и голову. — Можешь не разуваться. Идёт первым, ноги подкашиваются. Походка неустойчива. Вязнет в воздухе, но доводит, предлагая сесть. Сажусь на диван. Кухня пребывает в более свежем и насыщенном состоянии. Денисов ставит чайник, достаёт чёрную кружку, ставит рядом с белой, наливает заварки – движения сохраняют автоматичность. — Сахар? — Без него. Не думая, закрывает фарфоровую сахарницу, отставляет в сторону и убирает ложку. На разговор не настроен, и не собирается настраиваться или выступать инициатором, мне же достаточно смотреть на него, следить за движениями и ощутимо скрываемым принуждением – хороший мальчик. Чайник закипает, и Женька незамедлительно наливает. — Разбавлять? — Нет. — Я расслаблен. Здесь тихо и спокойно – умиротворяет. Нет лишних звуков, слов, неуместного озвучивания каждого действия. — Не похож ты на больного. — Не обращаю внимания на возникшую передо мной кружку, но любопытно и жадно наблюдаю за Женей – свою он ставит ближе к противоположной стороне. — В смысле? — Несколько замирает. — Ни кашля, ни соплей, ни опухших глаз – никакого простудного дерьма. Его будто бы отпускает, и он берёт плетённую тарелку с конфетами, с усилием сжимая край, пододвигает ко мне. — Тут свои загоны, — отвечает и садится, осторожно, непроизвольно выпуская стонущее «а», моментально закрывая рот рукой, тыльной стороной. — Что-то болит? — спрашиваю, потянувшись за конфетой. — Нет, не болит. А кажется наоборот. Мысли смехотворно копошатся, видя его во всём проявлении. И правда, не повалить бы, скидывая кружки, разливая кипяток, следом за которым полетят упакованные в блестящие обёртки конфеты. Воображение рисует картину прямо на столе, где расстояние между нами отсутствует. Не сдерживаюсь, улыбаясь, но взгляд Денисова как-то подтупляет эмоцию. — По домашней работе… — Женька не выражается, грея руки о чай. — Да. Сейчас. — Достаю телефон и открываю фотографии. — Давай скину. — А-а, — тянет он, не понимая. — Пришлось у Елисея перефотать. Мне не по вкусу письменная работа. — Елисея? — Краснопёров который. — Знаю. Он – твой… друг, — неоднозначная интонация награждает слово двузначностью. — Да. Друг, — повторяю в той же манере. Не сразу, но Денисов приносит телефон. В действии старый-добрый блютус, без обмена номерами или страницами вк. — Спасибо. — Доброжелательно кивает головой, снова поправляя чёлку. — Пожалуйста. — Решаю не затягивать паузы. — Классная настолько неистовствовала, что всех заебала. Особенно тем, что у твоей матери нет времени заглянуть в школу. Женя раздражённо вздыхает, сжимая кружку. — Но у неё и правда нет времени. С утра до вечера только на работе. В сторону не уйдёшь – испытательный срок. — А с отцом что? Говорит, не дозвониться. — Он… сейчас не в городе. Уехал по делам. — Кинул вас? — Нет! — Вспыхивает отрицанием, немного гневливо, немного досадливо, но остужается: — Не говори так, пожалуйста. — Тушится, складывая руки под столом. — Лишь поинтересовался, — бездельно констатирую. — А у тебя какие дела? Раз не отвечаешь сам? — Просто не хочу с ней говорить, — недовольно шепчет, возвращая левую руку на плечо. — Мне она не нравится. Ужасный руководитель. — Согласен. Притворная бабень. — Тоже так считаешь? — Да. Разве кто-то считает по-другому? — Правду говоришь. — Пускает лёгкую улыбку, но сворачивает. — А ты почему решил… сюда прийти? Мы ведь не общаемся. Даже. Надо же – разговорил. — Захотел и пришёл, — отшучиваюсь. — На самом деле никто не хотел, а я не хотел, чтобы класснуха продолжала нытьё, вот и согласился. Слова малозначно влияют на него. — Не жалеешь об упущенном времени? — Приходится вскинуть брови, чтобы вырисовать поражение на лице, которое Женька успевает прочитать. — Ну, не тяжело ли тебе быть тут. Как бы так… — Нет. А было бы, я не гонял бы чаи. Логично ведь? — Да. Логично, — легко сговаривается. Максимум тем выжимается. Не затягиваю, веду себя тактично – допив чай, поднимаюсь. Денисов выглядит благодарно. Провожает до двери, как и прежде, неживо, черепашьим ходом. Делаю вид будто замечаю: — Точно хорошо себя чувствуешь? Женька настолько бледнеет, что рана на скуле горит. — Да. Я в порядке. — Ладонь сжимает кулак. — Классной так и передать? — Развожу смех, а Денисов сминается, держа при себе. — Нет. Скажи ей, что я подыхаю. — Мнёт руку. — Чтобы не сомневалась. — И пытается смотреть в глаза – выходит, первые две секунды. — Пускай будет по-твоему. — Я разворачиваюсь к двери, но слышу: — М-марк, — которое мигом превращается в нечленораздельное бубнение. Женя снова жмёт руку к губам, усиленно всматриваясь в ковёр. — Что? Его дыхание шумно отбивается от стен, но он решается: — Можешь дать свой номер? Домашку узнавать буду, хотя бы таким образом. — Могу. — Усмехаюсь. Женька расслабляет плечи, достаёт телефон. — Восемь, девятьсот, — цифры льются и вбиваются. Он сразу звонит мне, на экране высвечивается законтаченный номер, и сбрасывает. — Спасибо. — На этот раз за что? — Что… пришёл хотя бы. — Да пожалуйста. Не в тягость. — Я рад, что это так. — Только признаков радости на лице крошечно мало, что я их не вижу. — Бывай. — Пока. — Дверь с усилием закрывается. Давиться радостью самому уже не хочется.