Падла

Ночью сон не идёт. От скуки пишу Денисову. Ватсап говорит, что был(а) сегодня в 1:03. Спишь? 1:06

Нет. 1:06

Моментально. Когда пойдёшь в школу? 1:07

Не знаю. 1:07 Не хочу идти. 1:07

Почему? 1:08

Не хочу выходить на улицу. 1:09 Наверное, мне не стоит об этом писать. 1:10 Просто загоны. 1:10

Пойдёшь в затворничество? 1:11

И онанизм… 1:12

Всегда думал, что эти вещи не отделимы друг от друга 1:13 «Как вагина и член в сексе» – пишу и стираю. Елю бы я так запросто голосовуху отправил, но тут останавливаюсь. Тема про дрочку самого Женьку не веселит. Смысл продолжать теребить тему? Не отрицаю, пока я ещё в ней.

Без понятия на самом деле. 1:16 Не разбирался. 1:16 А ты чего не спишь? 1:23

Не спится 1:24 Уже час в кровати 1:24

Затворничаешь? 1:25

Я в голос смеюсь. Или зашла тема? Подъебал так подъебал 1:26 Не знал, что умеешь 1:26

Сам не знал. 1:27 Рубрика: «Неимоверные открытия». 1:27 «Среди одноклассников». 1:28

В какой-то момент я перестал думать о нём, как о части того безличного стада, в котором мы существовали с семи лет. Это даже охренеть. Хмыкаю, киваю – целая гора рассыпалась с тех времён. Чертовски верно подмечено 1:31 Ухожу в диалог ни о чём и обо всём. Так по крупицам делюсь мнением, смотрю, что думает Женька, и забываю о времени.

***

Спокойной ночи. 3:45

— Как заточённая принцесска поживает? — тянет мёдом Елисей, прилипая к плечу плечом с явным флиртом, ненароком заглядывая в телефон. — И видит мирные сны? — Средняком держится. — Блочу телефон от внимательных и немигающих серых глаз. — Ниже среднего. — А-ах, ты такая жопа, Марк. — Закидывает руку и приобнимает. — Ага. — Снова утыкаюсь в светящийся экран телефона, который Ель шустро вынимает из руки. — Не поддавайся зависимости. Не будь наркоманом двадцать первого века, — эпичным слоганом диктует он, строя серьёзное лицо, будто верит, что кто-то поведётся. — Не парю – уже достижение. — Тяну руку, чтобы забрать, но Ель удлиняет дистанцию. — Отдай. — Только с волшебным словом. — Нет. — Тогда – не отдам. Резко перехватываю руку, зажимая Еля и отжимая мобилу. — Поэтому с тобой не поиграешься. — Щелкает в лоб и улыбается. — Но ты не залипай. На географии, которую по стечению грубых обстоятельств ведёт класснуха, вру о том, что Денисов чувствует себя неимоверно плохо и выглядит ужасно. Ещё неделю железно отваляется. Та делает вид, что крайне расстроена его состоянием и растрогана моим рыцарским поступком: «Не пожалел времени и сходил! навестил одноклассника! Не умер даже и вернулся на обеих ногах. Берите пример, уважаемые!» – хорошо голосит и неравномерно капает на мозги серной кислотой. После звонка задерживает. Говорит, Денисову особое задание, за прошлый пропущенный урок – доклад с презентацией на тему и даёт под запись, за сегодняшний – конспект двух глав из её любимейшего учебника – чуть ли не в единственном экземпляре, который передаёт мне, чтобы я, в свою очередь, передал Денисову. «Такого в интернете нет», – как бы указывает на его ценность и важность. Пизда. — Смотри, а ты у неё теперь мальчик на побегушках, специально для Денисова! — на весь коридор заливается Ель, не щадя чужие уши и моего самолюбия. — В ограниченном издании! — Нарываешься прямо-таки. Подольше засесть в толкане хочешь? — Это угроза или предложение? Похуй – в обоих случаях будет охренительно, не сомневаюсь! Чтобы заткнуть Елисея, я использую руку, которой зажимаю его орущий хлебальник. Слишком разнесло! — Помогите, спасите, — слабо проговаривает он и давится смехом. И не поспоришь – я на посыльных у этой стервы. Под конец самой заёбистой перемены в мире я кидаю Денисову д/з от класснухи, приписывая: «Тебя ждёт подарок от неё. Зайду после уроков». Непосредственно на уроке приходит ответ, который Ель норовит увидеть. Держать его за колено недостаточно – малоэффективно, поэтому хватаю за яйца. Он сильно прихуевает, подпрыгивая на заднице, девчонки позади волнуются, не зная, куда деть свою извращённую по девяти кругам ада натуру.

Как же я люблю её… 9:13 Заходи. 9:13 Чай? Конфеты? 9:14

«Ром, постель» – кривится ухмылка, но палец не двигается, не тычет в экран, выстраивая из разрозненных букв скверное предложение, будто ожидая, когда Женька допечатает.

Правда, всё вчерашнее. 9:14 Кроме чёрного чая, есть кофе. 9:15 И мамин зелёный чай в пакетиках. Есть, который заваривать надо. 9:15 Но его надо заваривать. 9:16

Разжимаю руку, освобождая Еля, который уже строит планы поковарнее моих. Не трогает. По ощущениям ни ром, ни постель не помогут. Дыхание сильно углубляется, поддавливает в горле. Сглатываю. Что-то не так. Будто бы множество сообщений обрушиваются чем-то невыносимо тяжёлым. Чёрный пойдёт 9:23 Я не нахожу ответа лучше. Русский кончается, и я скидываю домаху. Ель дёргает за руку и тащит. В туалет. Не особо захлопывая дверь, мы отдаёмся страсти, несуразной, жёсткой, неоформленной, но доставляющей. Дикий поцелуй выходит за рамки, язык лезет куда попало, зубы без расчёта силы кусают, органические ритмы сбиваются в два счёта, крикливо проявляя себя в вздохах и выдохах, в стуках, бегущих по венам и артериях, и безграничной борьбе. Руки Еля давно бесхозно шарятся под рубашкой, ползут по животу, спине, мои то держат его лицо, пока губы упиваются кожей, то лезут в волосы, вынуждая сохранять удобное мне положение, то так же бранно гуляют по телу в поисках лучшего пристанища – везде заходит, всё нравится, не могу оторваться, не хочу останавливаться. Здесь и сейчас, прямиком. Не замечаю, как кто-то суётся и тут же высовывается, подхватываю Еля под задом, вжимая в стену, всасываясь в губы, шею, испытывая жар и желая направить его, источить в полной мере. И я прикладываю все силы, Ель не остаётся в стороне, отвечая внушительнее, чем я. Это превращается в соревнование, участие в котором так приятно и невозможно. Ель прижимает ногами, обхватывая и руками, зажимая, сковывая движения и возбуждая всем нутром. Я, не намеренный отставать, следую его же тактике, сокращая пространство до минимума. Чтобы было совсем тесно, душно и невыносимо. Когда мы заканчиваем с глубокими вдохами, идёт урок. — Лучше? — сбивается Ель, заправляя волосы. — Как в ёбаной рекламе сникерса. — Перевожу дыхание и с новым остервенением впиваюсь в мокрые губы. Ненадолго. Приходится умыться холодной водой, чтобы остудиться и смыть пот, в случае Еля – снять и вездесущий румянец. Входим в класс и окунаемся в тишину. Все смотрят на нас, училка недовольно кривит лицо. — Извините за опоздание, — находит Ель правильные слова, но не угадывает с интонацией – будто пришли на пляж. — Елисей, — обращается заноза, — поправь, пожалуйста, рубашку. А ты, Марк… приведи хотя бы волосы в порядок. Пуговицу дома пришьёшь, — пускает ядовитую оценку, чиркая в журнале. Опускаю глаза, поправляя волосню. Пуговицы у пупка нет, нитки торчат в стороны. Перевожу взгляд на виновника. Ель простительно высовывает язык, на котором блестит шип. Корить не за что даже. Сажусь. Я до сих пор не остыл. Жар ощутимо вязнет вокруг, перекрывая доступ к информации извне – особенно к речи училки. Моргаю, опуская кружащиеся глаза. Достаю телефон из рюкзака. Индикатор мигает зелёным.

Ты каждое задание отдельно присылать будешь?? 9:36

Да 10:06 Две буквы превратились в испытание. Глаза не фокусируются на клавиатуре. Голова ходуном. Пальцы не думают дрожать, статичны будто в гипсе. Потом забуду 10:09

Я бы напомнил. 10:13 Написав. 10:13

Я не захотел бы 10:16 Фотать потом 10:17 Выпендриваюсь.

Беспощадно. 10:17 Забыл. 10:25 Спасибо большое. 10:25 Что делаешь это. 10:25 Для меня. 10:29

Много благодарности – давлюсь сахаром. Не для классной же 10.31

***

— К Денисову летишь? — у выхода спрашивает Ель. — Придётся. Учебник пиздец тяжёлый, трёхтомник ёбаный. Не в кайф гонять с ним потом. — Ты так и скажи, что на голубку опять взглянуть хочешь. — Понимающе гладит по плечу. — Смотри, а то ёбну учебником. Он ухмыляется, оставляя на собственное попечение.

***

В этот раз Денисов более уступчивый и менее привередливый – с первого звонка открывает дверь, с затяжкой идя от своей комнаты. — Привет. — В словесный диалог я вступаю первым. — Привет, Марк. — Его приветствие изрядно разнится со вчерашним – не так цепляется за отступление, не искрит недоверием и опасливостью и ведёт себя вполне покладисто, впуская меня. — Держи дуру. — Достаю объект напрасных хождений туда-обратно. — Как она только отдала тебе? — Женя тянется руками. — Под залог души. Вручаю, но пальцы не удерживают, выпускают. Денисов срыву откликается, подхватывая снизу. Моя реакции так же не отсиживается в стороне, и я подстраховываю, подхватывая Женю под руку. Не успеваю понять, что кожа оказывается до неприличия холодной, как он выдёргивает пальцы, будто я его ошпарил или хлестанул с бравой силой. Бесценное знание класснухи с грохотом валится на пол. Я поражён, сам не знаю чему. Тупо смотрю в открывшиеся страницы учебника. Денисов не смеет двинуться, обхватив левую руку, с мольбой прижав к груди. Дрожит. — Ты не в порядке, — бросаюсь я фактом и подбираю книженцию, Денисов делает скованный шаг от меня, не думая поднимать голову. — Переживу. — Он пытается не отдаться тряске, вчерашнему настроению, но свершает абсолютно обратное, отрывисто поглощая воздух. Футболка разорванно трясётся, а руки близятся к лицу. — О-оставь его, пожалуйста, и… уходи. Для начала – мне негде его свободно оставить. Ничего, конечно, не мешает снова кинуть на пол, но меня нисколько не устраивает, что меня в открытую посылают. — Ушёл бы, да вдруг ты хуйню сморозишь? А я окажусь тем самым, кто был последним в этой квартире. Бесперспективно. — Да ладно… — Я не понимаю тон и интонацию, вопрос это или утверждение, важная фраза или кинутая в ответ. Вижу лишь, что Денисов отпускает руки из хватки друг друга и вытирает глаза, тщательно смахивает слёзы, принуждая багроветь кожные покровы, и слышу, как он тихо шмыгает носом. — Извини. — Не три уже, — предлагаю я, со стороны глядя за принудительными стараниями – позитива не вызывает. Женя слушает, прекращает, но капли ещё несутся по лицу, спадая на пол. — Я такой мерзкий, что ли? — спрашиваю с сарказмом, следя за лицом. — Нет. Ты не мерзкий. — Не удерживается и стирает с щеки мокрый след. — Страшный? — Нет. — Его глаза болезненно блестят, будто в глубокое море светит не одно Солнце. — И не страшный, — мотает головой, — это всё… — Твои загоны? — почти утверждаю. — Да. — Сам только так и говорит. — Ты, это, — вытирает руки о футболку, — моя комната чуть дальше и направо. Пройди пока туда. — О’кей. Поспешно кивает и заходит, по всей видимости, в ванную. Вода шумит. Пользуюсь поводом и прохожу. Комната полна отсылок и ностальгии за бешеное прошлое. Кидаю учебник на компьютерный стол и оцениваю масштаб. По периметру развешены плакаты разных групп с автографами участников: Enter Shikari, Linkin Park, Eskimo Callboy, TFK, много других, с которыми я не успел познакомиться, пока тянуло в известные жанры музыки. Почти над не заправленной кроватью со скомканным одеялом висят BMTH, не лишённые подписей, не в единственном экземпляре. — Извини за бардак. Бардак я вижу только на кровати, который он принимается исправлять: отыскивает подушку, элементарно взбивает, кладёт в изголовье, распутывает одеяло и аккуратно стелет. Что-то ищет. Теряется. Опускается на колени, заглядывая под кровать, натужно переводит дыхание и вытягивает покрывало. — Можешь… так садиться. — Махает на одеяло и снова уходит, утягивая за собой пыль. — Если тебе неловко, что я сяду на голую кровать, вполне могу постоять. Или сесть на стул. — Давай будем в равных условиях, — трезво вставляет, возвращаясь. Дополнить «или на кухне» не выходит. — Пусть. — Вскидываю брови и сажусь на край. Женька пока стоит. — Это и есть твои равные условия? — Нет. — Усаживается поодаль, чуть ли не ювелирно опуская зад и скрупулёзно выбирая позу, опираясь руками на матрас. Вены на ладонях вздуваются. Взгляд опускается в пол. Кадык ходит вверх-вниз как лифт по вызову. — Что с тобой? — задаю очевидный после всего произошедшего вопрос, но умудряюсь вселить в Денисова тревогу. Не волнует, что мой прикованный взгляд будет внушать ему дискомфорт, не хочу терять из виду его ответы, телесные. Молчит. Беспокоится, не жалея сил и плохо скрывая. — Почему «загоны» не подходят? — бессильно говорит. — Потому что мои загоны, например, мне не мешают стабильно ходить в школу и свободно выбираться из дома. Твои, в принципе, тебе тоже раньше не мешали. Значит, что-то случилось? — логически подвожу к давно известной и сделанной мной и Елем вещи. — Вторая личина выбралась, — невежественно бросает, желая вначале ядовито улыбнуться сказанному, но уверенно сливаясь в горечь. — Просто… ужас. — Уходит голосом, мнёт губы. И глаза снова слезятся. — Я не могу описать. И сказать… и показать. — Скрывает лицо в ладонях. — Это ненормально. Будь ещё что-нибудь нормальное в нашем мире, было бы с чем сравнивать. Не пересилив себя, дозволяю ироничную улыбку и то удовольствие, что доставляет его разбитый вид. Взять ещё раз, только уже здесь, на его кровати, со слабым сопротивлением и меньшим желанием бороться. Какой была бы его реакция в таком случае? Возьми я его сейчас, прижав к одеялу и сделав вид, что так и надо, так и будет, и убежать некуда. Я отчётливо вижу перед собой то громоздкое непонимание, исчерпывающий силы страх, слышу шумливое дыхание и те слова: «Пожалуйста. Отпустите». И чувствую море, потерявшее свои границы, проломив их и истекая прозрачной солёной жидкостью, смешиваясь с алой кровью, выступающей из недр земли как магма. Отдавшись впечатлениям, я наслаждаюсь ими и теряю улыбку, рука уже тянется к его голове, но я одумываюсь, кладя рядом. — Я справлюсь, — шепчем каким-то обещанием, данным непонятно кому. — Надеюсь. — Слабо жмёт кулак. Лицо снова красное. — Да. Так и будет. Тогда, — почему-то отвечаю подбадриванием. Наверное, потому что так бы мне пришлось сказать, будь я в неведении. — Спасибо, — не скупится на благодарственную отсылку. Как в нём много «спасибо» и «извини» – девать некуда? — Но тебе не надо тут сидеть. Ведь. Никто тебя ни в чём не будет обвинять, если со мной что-то случится. — Тут я навостряю уши. — Постараюсь, чтобы тебя вообще не приплетали. — Он скудно проявляет подобие заботы. Хочется уйти за край кровати. — И быть дольше положенного – не надо. Ты ничего не получишь – время своё потратишь и… без пользы, в общем-то. Пока я буду ныть и шататься как психопат. — Это да. Но дел у меня не так много, чтобы время буквально тратилось впустую. Побыл там, побыл здесь – день хоть чем-то заполнен. — Он вникает, эмоции более просвечиваются. — Хорошо, если так. — Склоняет голову и замечает: — У тебя пуговица оторвалась? — Да. Увлеклись. — Нас конкретно разнесло. — Эм, могу… пришить. — Что? — вырывается само собой. — Хоть какая-то материальная благодарность. За то, что ты опять здесь. Из-за меня. — Из-за классной, — киваю, исправляя. Но его взгляд остаётся на мне. Серьёзно? — Давай. Пиздец странная ситуация. Плюс в том, что мне не придётся ебаться с этим дома: ни у мамки просить, ни себе зрение садить. Снимаю рубашку, протягиваю. Не касаясь меня, он вытягивает. Смотрит на пуговицы, редко вдыхает сопливым носом. — Стандартные. — Откладывает и встаёт к шкафу, откуда достаёт гремящую жестяную банку и маленькую коробку. — Разве шитьё не женская работа? — к слову спрашиваю, когда Денисов высыпает пуговицы на кровать, водя рукой, словно размазывая их, и рассматривая каждую индивидуально. — Когда приходится заботиться о себе, — он находит похожую, прикладывает к рубашке и откладывает, — уже нет дела: женская эта работа или мужская. — А родители? Разве не они заботятся? — Не у всех есть время. — Женька убирает все неподходящие, ссыпая их обратно. — И давно ты так? Его пальцы прекращают поиски, не решаются на действие. — Не помню. Когда… мама работала, а папа искал работу, дом был на мне и папе, но у него слабо получалось: всё валилось из рук, сгорало, портилось моментально; ему нужно было дело более… механизированное. Упрощённое. С тонкостями не дружил. — Денисов внимательно разглядывает выбранную пуговицу, оставшиеся убирает. — А ты как? — С тонкостями? — Как живёшь? Из чёрной коробки он достаёт короткую иголку и белые нитки. Умело обращается с ними, орудует и соединяет. Движения без ошибок завораживают. — Как хочу, так и живу. Не отказываю себе ни в чём, родители стремление к воле и свободе поощряют. Проблем нет. — Звучит, будто пизжу, а вот и нет – всё так и есть. — Счастливый ты человек, — роняет слово, которое заставляет ощущать себя «несчастным», но он не видит меня, моё чувство. Работает. Игла пронзает ткань, нить приковывает пуговицу. Несколько лёгких движений, и Денисов возвращает рубашку, добросовестно складывая материалы и убирая их на место. Надеваю, поправляю рукава, а Женька не спешит на исходную. Поднимаю глаза, его рука снова у рта. — Хочешь что-то сказать? — Это такая привычка. — Ну… — Переминается с ноги на ногу. — У тебя на шее… — Засос. — Куда только похабные губы не лезли. — Он от?.. — От Еля. — Я прямо понимаю без слов, что ему надо, и даю. Денисов жмётся. — С которым мы – друзья, — насмешливо припоминаю вчерашнюю интонацию и строю хитрые глаза, застёгивая пуговицы. — Так вы встречаетесь? — Не совсем. У нас свободные отношения. Хочу – буду с ним, нет – найду кого-нибудь другого. — Это удобно? — Безусловно. Никаких обязанностей, ревности, недоговорённостей. Всё на чистом блюде. — Как и ваш союз. — Так ты видел? — Конечно. А я всегда думал, что он ничего об этом не подозревает.