Падла

К одиннадцати Елисей присылает фотографию: его выразительное лицо в синем свете, как и двух знакомых по бокам. Я с ними встречался, Ель, как полагается в обществе, кратко представил нас друг другу, но я не запоминал имён. Незачем было, впрочем, как и вспоминать сейчас, по какому поводу собирались и сколько времени провели, сколько выболтали и что, в общем-то, понравилось и нравилось ли вообще. Мигом долетает сообщение: «Как с Мисс-неподатливость дела? Загорается фитиль просвещения?». Его это колышет? — Ты. Уже. Заебал. — Монотонно диктую с чрезвычайно длинными паузами, чтобы замучился слушать – не выносит он такие приколы. — И. Ничего… — я осекаюсь, вспоминая, какую услугу, мне оказал Денисов – да, всего лишь-то пришил пуговицу, а для Еля это – лишний повод завести шарманку про… про что, собственно говоря? Смеётся над тем, что я – доставщик домашки первого класса, и глаголет про сто тридцать первую – засранец. — Просто заебал, — заканчиваю голосовуху, откидывая телефон. Что-то цепляет, я не понимаю, что так захватило сознание. Долго смотрю в никуда, не выясняя причины. Потом тянусь за рубашкой в шкаф. Как следствие, я век созерцаю пуговицу, присобаченную, конечно же, Денисовым. Стяжки абсолютно не отличаются от сделанных ранее, не складывается ощущение, что она отвалится наутро – неплохо, качественно, без лишних деталей. Сплошь тонкости. С которыми изначально он заботился о себе – муть. «Счастливый человек» – захлёбываюсь. Мысли тошнотворно отзываются в горле, хочется сблевануть и не думать. Закопаться в снегу или утопиться в море со всеми причинами и последствиями, чтобы не достигало – никаким образом. Ель пишет: «Не могу прослушать. В клубе слишком громко. Напечатай (ноющий смайл)». Да хер тебе 23:13

Только после Вас, сударь 23:34

Его сообщение не будит, выводит из дремоты. Иду по шаблону. У тебя в комнате много плакатов с автографами. Любишь на концерты гонять? 23:37

Да, люблю. 23:40 Любил*. 23:41 Сейчас проблемы с деньгами. 23:41 Стыдно выпрашивать. 23:42 А потерпеть всегда можно. 23:43

Похоже, для твоей семьи это затяжная проблема? 23:44

Да. 23:48 Она периодично возникающая. 23:49 Когда я ходил по концертам, был как раз таки тот момент, когда у родителей была стабильная работа. Уже после того, когда работала одна мама. 23:55 Тебе, правда, это интересно? 0:00

Неинтересно. Мне хочется забить башку чем-нибудь более приземлённым и сырым. А ты хотел, чтобы я интересовался чем-то другим? 0:01 Более определённым? 0:02 Внутренний голос, который желает, чтобы его проглотили недалёкие уши или впитали невинные глаза, пестрит ядовито.

Нет. 0:03 Не знаю. 0:03 Навряд ли. 0:03 Обычно о семье и её проблемах малознакомые не говорят. 0:04

— А кто-то говорил, что мы – это обычно? — записываю голосовое – я устал печатать и целиться в буквы.

Тоже нет. 0:06 Почему голосовое сообщение? 0:07

— Лень печатать, — вальяжно тяну. — Хм-м, ты, в принципе, тоже можешь их отправлять. В принципе, можно созвониться.

Не сейчас. Мама уже спит. Не хочу шуметь и доставлять неудобство. 0:10 А твоим родителям это не мешает? 0:11

— Нет. По крайней мере, так я делаю нечасто. Ещё не жаловались. — Мысль донесена, но я до сих не отпустил знак микрофона: — Раньше, года два-три назад, я упарывался по BMTH, TFK, EC и прочим ребятам. Считал, что жить без них не могу. Все их альбомы и синглы заслушал до дыр и был уверен, что мои вкусы никогда не изменятся. Но больше чем через полгода я выкидываю их всех из головы, заменяю дабстепом и попсой. Главное, чтобы слов по минимуму было. И смысла заодно концентрацией поменьше. Чтобы голову не забивало. А от рокеров и металлистов, на память, у меня осталась гора мерча: футболок, маек, всяких браслетов и цепочек уйма, плакатов, дисков. Кажется, я видел у тебя несколько сидишек. Если что, могу донести. Выкинуть старое-Я не дозволяет, — выговариваюсь с улыбкой. Думаю: я напросился на ещё одну встречу? Молодец. Делаю всё, чтобы Ель не уходил от темы подольше и закидывал ноль целых четырьмя десятыми. Женька не отвечает сразу. Когда ответ достигает меня, я понимаю, что придётся прослушать. — «Я не думал, что тебе такое могло нравиться. Я… вообще не думал, что ты слушаешь музыку. Просто есть такие люди, которые живут только в песнях, как я иногда… или нет, на уроках и повсюду с наушниками таскаюсь, а есть такие, которым она не нужна вовсе – у них есть их мысли, друзья, товарищи за каждым углом, им нет смысла… закрывать уши. — На заднике что-то шуршит – под одеялом прячется? — Вот и ты походил на такого – всегда с Елисеем, не молчишь. Это очень странно и необычно – то ли потому что ты – мой одноклассник, с которым мне теперь доводится общаться, или… что я с кем-то почти незнакомым делюсь таким… Этими проблемами. В семье. С концертами. Такого ещё не было. — Длинная тишина, но не конец: — Я забыл, что ещё хотел сказать. Если тебе несложно, можешь принести. Я не против послушать и пощупать в руках диски. Над столом, на полке, правда, есть несколько, но очень мало. Когда пробиваешься через толпу, чтобы урвать автограф, далеко не до этого. Максимум – плакаты, чтобы было где расписаться. Звёздам». Такой же тихий, закрытый, но мне мерещится, что он улыбался, записывая сообщение. Неразборчивое чувство. — Неожиданные повороты поджидают где угодно. — Смеюсь. — Когда занести? Завтра? То есть уже сегодня? И – ты решился нарушить мамин сон? — подкалываю фактом. — «Занеси, пожалуйста, завтра. Которое завтра. Следующим числом. Напишу конспект и учебник отдам, чтоб… Наталья Сергеевна не волновалась. — Второе: — Я вышел на балкон». — Кто такая Наталья… Сергеевна? — «Хах, — первым я слышу отголоски смеха: — Классная». — Точно. У неё же есть имя… — Но ничего не мешает мне забыть его вновь: — У тебя есть балкон? — «Да». — Записывает и не думает даже, что этот маленький ответ проще уместился бы на клавиатуре. — Холодно? — «Тоже да. Но я укутался в одеяло». — Не заболей. — «Постараюсь. А то ещё две недели махом прибавятся к больничному».

***

— Ночь божественна, — благоговейно лепечет Елисей, припадая рядом и укутывая в смятенные объятия. — Чувство такое, что она продолжается. — Превратившись в утро, — безответно замечаю я. Ель разглядывает, не хлопая ресницами. — Я тебя реально так заебал? — Нет. Ни капли. — Глаза бродят этажом ниже. — Как-то ты себя странно ведёшь. Вот недавно же порхал, как самая долгоживущая бабочка, куда энтузиазм делся? Тебя, что ли, без спросу трахнули? — Ещё чего, — я скрупулёзно подчёркиваю, возвращая лицу эмоции. — Сам нагну, понял? — Тогда чё с миной? — Презрительная усмешка принуждает задуматься. — Что с ней? — Го-во-рю же, — ябеднически растягивает слога, — не твоя она. Чужая. Прицепилась с улицы и везде таскается с тобой. Потерянный какой-то, заплутавший. Так устал гонять до Денисова? — Вот тут мозги начинают шевелиться, слизко переползая извилинами друг через друга. — Могу составить компанию. Ещё раз. — Слова не наводят ужаса или тревожного трепета, но от них… веет сухим холодом. — Спасибо, не надо. К тому же сегодня к нему ничего не тянет. — А завтра типа может? — Догадливая скотина. — Кто знает, что класснухе взбредёт, если запалит меня в радиусе действия её локатора для отбора годных рабов. — Строю собранную хомячью лыбку, жмуря глаза. Елисей глубоко задумывается, одобряет жёстким смехом: «Ей помоложе подавай». Очевидно после каждого урока я делаю фотографии, которые оказываются в чате с Денисовым. Так же очевидно возникает запоздалое на несколько минут «спасибо». Не отписываюсь с «пожалуйста», приговариваю диалог к открытости и самостоятельно продолжаю его.

***

Заваливаюсь к Елю. Он не угрожает заказной пищей, а напрямую уже третий раз диктует адрес по телефону. Воки, суши, пицца – чтобы пусто не было: ни в животе, ни в комнате, ни в мусорном ведре. Окна плотно зашторены, в квартире максимально темно, и только широкой плазме дозволено лить свет, который воплощён во множестве красок компьютерной графики, живой аниматроники и дюжинных спецэффектов. Мы вольно отдаёмся расслабону и кино, еде и бессмыслию. Я выпускаю кнуты идей, теряю их, не отыскиваю, мне зашибись и с пустыми руками, и головой. Я ни в объятом море, ни в тающем и текущем снегу, ни в тонкой кровавой червоточине. Я нигде – везде, с Елем, жратвой и уймой времени, которое мы с удовольствием спускаем на созерцание того, что вполне, потрудившись, могли бы создать сами. Но необходимо ли оно нам? Нет. Потому и не делаем. Нет смысла как такового. Ночью тону в эйфории безделья.

***

Утром просыпаюсь под одеялом на полу, на мягком ворсистом ковре. Ель рядом раскинул руки и ноги. Тянусь до телефона – будильник отключён, но школа не прогулена. Туева хуча сообщений в вк, несколько в ватсапе. От Денисова сердечно не ожидал: «Не напрягает возиться с этим?». С чем «с этим»? 7:15 Осознаю: уже завтра. Сам сказанул, что принесу ебучие диски. Надо же было додуматься? А одуматься никак? — Когда ты напрягаешься, ты не мягкий, — бормочет Ель, переворачиваясь ко мне и пристраиваясь сбоку. — Расслабься. — Нежно дует в ухо и целует. — Не хочу. Ковёр принуждает. — Больше комфорта, Марк. — Чувствую, как он улыбается, ещё не открыв глаза.

***

В школе читаю ответ:

Со мной. 8:45 Ты можешь отказаться от этого. 8:46

Верно, могу.

Но пока ещё шлёшь всю домашку. 8:47 Со всяческими пояснениями. 8:47 Большая работа для незнакомого человека. 8:48

Альтруист дохуя 9:15 Насмехаюсь и вхожу в антураж. Лучше понимаю, о каких переменах всё напоминает Ель. Не благодари 9:17 Сегодня зайду позже. На минут 20-30. Ночевал у Еля. Дисков с собой нет 9:19

А я конспект не дописал… 9:20 Увлёкся, потом сильно отвлёкся. Забыл, когда взял перерыв. 9:21 Сейчас дописываю. И пишу тебе. 9:22 Можешь прийти завтра, чтобы напрасно не ходить. 9:23 Могу не управиться. 9:23

Моего присутствия стремаешься? 9:25 Лезу с подковыркой, продолжая упорно настаивать на встрече. Похоже, до сих пор есть желание повторить трюк.

Нет. 9:27 Опять твоё время будет потрачено. 9:27

Женька затрахал волноваться о насущих мелочах. Специально приду 9:30 И буду отвлекать 9:30 Чтобы хуй ты чё написал 9:31 Тогда узнаешь, как я продуктивно трачу своё время 9:32

Это угроза? 9:35

Это прогноз на будущее 9:36 Елисей закрывает экран рукой, так же беспечно, подперев щёку, слушая задержавшегося учителя и взирая на доску. — Пожалуй, я испытываю радость за то, что там не бот, — поясняет он, не спеша избавить меня от преграды. Когда внимания становится слишком мало, Елисей посылает сигналы – такие вот. Пока твердящий мужик о истории материи вкупе с философией отвлекается на шторы, я склоняю голову, целуя в ладонь, чувствуя языком упругие вены под кожей, они ведут к пальцам, которым достаются слабые укусы. Еля подобные выкрутасы устраивают, в достаточной мере. — Что Вы там говорили? — переспрашиваю я, пропустив то, что задал историк. — Так, повторяю… — Неуклюже помечаю, запечатляю, отправляю.

***

Заскочив домой, проёбываю порядка сорока минут. Денисов за дверью ждать не заставляет, открывает и приветствует. — Я ещё не дописал. — Виновато опускает голову Женька, сложив руки в замок, не прижимая к груди. — Специально ждал, чтобы я помешал? — Недвусмысленно ухмыляюсь, не сводя глаз с Денисова. Он замечает, как следует чувствует и копошится: — Вовсе нет. — Подкол его задевает, вызывает бурную реакцию, которую он усердно прячет. — Сейчас закончу, — бурчит, не поправляя чёлку. Сомкнуто двигает губами. — Чайник вроде вскипел. Можешь налить, или подождать. Как удобнее, — не сдерживается и трогает волосы, сглатывая. — Мне немного осталось. — Принимает быстрый ход отступления. — И не разуваться? — Вдогонку. — Нет, не разувайся. — Выглядывает голова из-за косяка и пропадает. Подумав ни о чём, заглядываю на кухню. Обстановка приятнее глазам. Чайник докипает, рядом чёрная кружка, заварник, ложка и сахарница, плетённая тарелка с конфетами – такой предусмотрительный. Сегодня его походка более крепкая, он держится бодро. Успехи. Кругом одни успехи. Наливаю чай, затапливаю кипятком. С кружкой присоединяюсь к занятому Денисову. Его включённость в переписывание сочной параши принуждает удивиться – с толком, умом и осознанием. Палец прослеживает строчки, глаза прочитывают, рука фиксирует короткие заметки. Прямая спина прогибается, голова уходит далеко вперёд, но Женька возвращает непослушную часть, не отрываясь от работы. Педант. — Ты смотри, мышцы не порви. — Со смехом на губах хлопаю по плечу. Женька с остервенелостью разворачивается, откатываясь на стуле, но тормозя. Его глаза выражают эпичную невменяемость. Мои тоже – в чём проблема? Он старается прийти в себя, но заминается, выдавливая приевшееся: — Извини, — трогает себя за плечо, — это было неожиданно. — Делаю вид, что верю, безразлично покивав, – говорить-то я начал раньше. Денисов достаёт замазку, оставляя пенал ровно по краю. Ручка лежит в стороне, но прямо – будто у каждого предмета есть свои неизменные место и положение. Он закрашивает длинную полосу на клетчатой странице. Я хотел помешать, но не таким образом. С огорчением вздыхаю, не находя себе места, кроме заправленной и застеленной кровати – поверх тот самый плед, с которым тогда убежал Женька. Сажусь и отпиваю. Не успеваю опуститься до переписки с Елем, как Женька заканчивает. — Готово, — громко и освобождённо оповещает. — Старался как мог? — с заковыркой интересуюсь. Денисов подходит, протягивая учебник, крепко обхватив его обеими руками с одной стороны. Бежит от точек соприкосновения со всех ног. Долго смотрю в его сомневающиеся и неспокойные глаза. Он не держит длительного контакта. — Хотел по-быстрому закончить. — Добросовестный ученик. — Аж тошнит. Женя слышит похвалу, разбирая капли сарказма. Беру учебник. Денисов отпускает погодя пару секунд. Удостоверяется, что не упадёт. — Ты всегда боялся прикосновений? — Было бы странно, если бы в оконцове я не спросил напрямую, однако, говорю, сохраняя нейтралитет в оценке и собственном отношении – с каждым ведь бывает. — Нет. — Залпом. Непристойно застаю врасплох. — Вовсе нет, — утверждает. Зажимается. — Это… неожиданно началось. — Выкручивается, как может, а правду скрывает. — Боишься, что тебя тронут или вообще не переносишь касаний? — Отвожу время для раздумий, упихивая хуебник в рюкзак. — Когда ты вырвал руку, то тебя коснулся я. А если было бы наоборот? Денисов уходит в размышления, часто моргая и теряя доступ к кислороду. — Я… не знаю. Может быть, и не отдёрнул бы. — Давай проверим. — Играю на любопытстве, которое будет понятно Женьке. Неопределённость и испуг блещут на лице расстроенным взглядом, готовыми проронить звук губами и сведёнными бровями. Я спокойно протягиваю руку, не пресекая границы недозволенным вмешательством, ладонью кверху, будто зовя со стороны на танец. Денисов настороженно и нахмуренно смотрит в руку, пусто разглядывая рисунки на коже. Довольно скоро решается (я ожидал долгого терзания): его ладонь почти что оказывается над моей, но безумно трясётся. Чтобы уменьшить неконтролируемую дрожь, Женька сжимает пальцы – спасает его слабо. Тряска лишь усиливается, а рука никак, ни при каких прочих обстоятельствах не опускается к моей. Висит в воздухе и шатается, не в состоянии преодолеть препятствие. Женька подходит к краю, его лицо кричит о помощи, рука сложилась в крепкий кулак. Я уверен, под кожей вены и жилы ходуном проскальзывают друг по другу. Сдаётся: — Я не могу. — Он скидывает руку, отводя за спину, будто снова получил хлыстом. В этот момент его насильно хочется схватить, будучи готовым к любой реакции, прижать близко к себе и смотреть в упрекающиеся и жаждущие спасения глаза. Потребность перевожу в слова: — А если бы я тебя схватил? — повторяю вслух. — Снова вырвался бы? — Наверное, да. Только не надо проверять, пожалуйста. Просьба и жалостливые уставшие глаза свербливо подговаривают поступить иначе.