Падла

— Как скажешь, — я официально отпускаю слова и достаю CD-диски, которых, к слову, уйма. Первая десятка, вторая. Кладу на кровать. Денисов заходит с другой стороны, обходя меня и принимаясь рассматривать коробки. — Это не всё, — вслух напоминаю. — Ты… сильно этим увлекался, — с тихой долей восторга одобряет Женька, открывая Баллетов. Сам удивляюсь их целостному состоянию, отсутствию царапин, трещин, изношенности или отбитых краёв. Сохранил на совесть, что сказать. Видя их перед собой, спустя годы, умещённые в коробке, я до сих пор ощущаю то, бывалое уважение к ним и смирённую бережливость. Охранял их как свою жизнь – того гляди, больше, чем её. Объявили релиз – предзаказ. Выпустили – оформил заказ. Дохрена денег вытратил, чтобы, в итоге, всё превратилось в прошлое, с неуместными отголосками. Видел же я смысл покупать и лелеять каждый диск, пускать слюни на обложки и списки новых песен, вместо того, чтобы бесконечно скачивать, потребляя переработанный продукт из сети. Смотрю на увлечённого детским разбором Денисова и вспоминаю, смысл в материальности: в том, что я мог взять их в руки, раскрыть, прочитать, дотронуться без посредника, чьей целью является их воплощение передо мной. Дело в полном и безоговорочном имении, которое не будет разделено без моего согласия или желания. А будучи человеком эгоистичным и скотским, я всегда давал ответ: «Нет». — Классическое и раритетное. — Женька уже не прячет улыбку, как мальчишка, что получает свой первый управляемый вертолёт и готов высвободить накопившееся возбуждение и сдерживаемое впечатление. — Это – не раритет. — Лишь товар некоторой давности, не заключённой в понятия десятилетий, полувека или целого века. — Да, но… их возраст даёт о себе знать. В них есть такое, нечто отдалённое, но близкое. — Предложение невпопад становится смешком. — Не знаю, как сказать. — Смыкается в улыбке, не выражая глазами сожаления за невежество. Ебучая ностальгия и голос позади. — Я понял. — Подобных чувств я оказываюсь не лишён. — Класс. — Что его безумно радует. Женька вживается в диски, будто в них есть что-то, помимо наименований, текстов и записей, которых он не слышит, но упивается представляемыми в голове звуками. — Я, правда, могу оставить их у себя? — Для того, чтобы осчастливить и увидеть блеск в его глазах, нужно немного – а это меньше того, что необходимо мне. — Нет. Принёс, чтобы ты посмотрел. — Ближусь к нему, не планируя сильно задавливать кислой интонацией. — Сарказм, да? — Прикрывает губы BMTH, от которых мне хотелось избавиться в первую очередь. Ещё быстрее, когда вспомнил об их наличии. Не со злости или нелюбви. Оттого, что слишком был привязан, как древние люди к идолам, существование которых было несомненным и неоспариваемым фактом, воплощённым в тотемах и ритуалах. — Определённо да. — Спасибо. — Снова. — Ты… получается, не слышал их последний альбом? — Указывает на обложку. — Нет. — А послушал бы? — Витиеватые вопросы мне не по кайфу. Начинают раздражать. — Я не против их творчества. Денисов оживляется и крепче прижимает CD. — Тогда, — он бросает взгляд поверх моего плеча, на стол, крутит идеи, — я сейчас. Аккуратно кладёт диск, будто тот от неправильного изъявления может разрыдаться непомерным криком, и выходит. Возвращается со стулом, который ставит на место компьютерного кресла, отодвигая то и предлагая сесть. — Я – не неженка. — Усмехаюсь, толкая к нему кресло. — Ты – гость, — утверждает. — Лишаешь меня выбора? — Не скрываю насмехающейся иронии возникшего положения. Женька оторопевает. — Нет же… — Создаётся впечатление, что я занимаюсь только прогрессивным смущением парня (не включая более шелудивые факты). Забираю стул. Глаза ловят уложенные школьные принадлежности: под линейку, с расстановкой, без беспорядка. Для перфекционистской фотографии в инстаграм. — Ты такой своевольный, — шёпотом подмечает, скованно садясь на край кресла. — Завидуешь? — Вальяжно сажусь, попивая чай, всем видом демонстрируя уверенность и превосходство. — Да, — отвечает без чёрных чувств. Моё позёрство спадает, оставляя след потрёпанного негодования. Не это я хочу видеть и слышать. Денисов выводит компьютер из сна, открывает хром и в ютуб. В строку поиска вбивается «Bring me…». — Они изменили стиль исполнения, — даёт знать Женька, нажимая на клип. Throne. Вспоминаются те деньки, когда я был готов бросить всё, чтобы взять в руки гитару или палки, научится играть или петь, первоклассно скримить и выступать, встречать восторги и похвалу со стороны публики и техники, купаться в свете прожекторов и визжащих криков фанатов, видеть то, как люди за пределами сцены смотрят на меня, пускать в сеть клипаки, что собирали бы миллионы просмотров и тучу лестных комментариев. Тогда я таскал чёлку поверх глаз, серьги в ушах и пирсинг в носу, броскую одежду, кричащую о внимании, и слои одних браслетов поверх других. Вырисовывался как только мог и нет. — «Sleepwalking» началом напоминает, и исполнение несильно разнится. — Как несовпадение слов и движений губ Оливера – немного, да проскальзывает. — Эта песня не такая как большинство в альбоме. Мне нравится клип – он энергичный. Мурашки по коже. Эффекты интересные. — Мне нравится больше, когда нить повествования одна – либо сюжетная картинка, либо демонстрация группы. — По мне так, здесь это компенсировано наложением второго фона – канонично. И загадочно. Не отвечаю, принимая его мнение как таковое, мне всё равно не в улёт, пусть и видеоряд сочный, живой, динамичный и «средневековый». Музыка неплохая. Для прошлого меня лютая годнота и фаворит, для теперешнего – не отзывчивая. — У них есть ещё один клип, — Женька строчит пальцами, смотря в монитор, то на меня из-под угла. «Drown». — Я его… не понимаю. — Почему? — Не знаю. Возможно, не проникаюсь тем, что творится на экране. — Взгляд с грустью направлен в пол, но Денисов долго не отвлекается, открывая новую вкладку. Начало демонстрирует выпускную атмосферу или корпоративное мероприятие с редкими хлопками. Музыка вступает, кадры заменяют друг друга, показывают членов группы. Видео обещает стать «ознакомительным», но вводит в ступор тремя-четырьмя рядами почти пустых стульев и больными, для которых играет группа (Оливер за старое). Я слышу изменения, о которых мне рассказали, но залипаю на моменте, где у Сайкса меняются глаза. Множатся больные, наиболее сумасшедшие реагируют, и я оказываюсь в непонимании, покрываясь мурашками на плечах и руках. Творится несуразица, в которую я не имею желания погружаться, но не отрываюсь, продолжая наблюдать, как чешется Мэтт, исчезает рука Кина, моргает пучеглазая пациентка и Бринги в общем играют дальше, несмотря на недуги, которые, как оказывается, не скрыть. Краем замечаю, как Денисов снова тянется рукой к губам. Плотно прижав её к лицу, он с дрожащим изумлением не сводит глаз с монитора, пока пальцы не трогают слёзы. Он срывается с места. Who will fix me now? — Извини. — Не стараюсь разобрать, что слышу. Dive in when I'm down? Он, блять, издевается. Рывком кидаюсь за ним. Снова в ванной, снова лицом в воду, снова сопли и слёзы, а на заднике непривычные мне старые Бринги. — Да что с тобой? — спрашиваю, подходя. Он не говорит. Смывает с лица возвращающиеся раз за разом эмоции. Не прекращая. Не думая остановиться. Хлебает воду носом. Давится кашлем. И продолжает ныть. — Возьми себя в руки. — Как же меня бесят такие уёбищные мелочи. Денисов открывает рот, не произносит ни одного разборчивого звука, мотает головой, не подавая различительных знаков, но останавливает меня дрожащей манерой, от которой на смех тянет. Хватаю за руку, чем шокирую его донельзя. Глаза сразу прозревают, тело тормозит. Сжимаю крепче, чтобы не вырвался, ведь этим он и принимается заниматься, вяло растрачивая энергию. — Отпусти! — панически просит, усердно дёргаясь, вырываясь всей массой. Не сдаюсь и хватаю с большей силой, сдавливая пальцы. На его лице вырисовывается отпечаток боли и гнева, злости, что я позволяю себе такую наглость и дерзость, когда он со своим «пожалуйста» говорил, что так делать не надо, а я иду поперёк, принуждая ощущать мои прикосновения, выраженные в явном силовом превосходстве. Пытается задействовать вторую руку, которую я также перехватываю, полностью сковывая его. Нихера это нелегко – мокрая кожа запросто ускользнёт, если я позволю себе послабление, его сил оказывается больше, чем на первый взгляд, с чем и приходится считаться, всё же в неравном бою с редкими выкриками об одном прошении, которое я не слушаю, оставаясь при своём. Безудержное смятение находит своё истощение. Женька шумно дышит через рот, осознавая, что всё-таки происходит. Бессмысленным взором вникает в суть и смотрит на мои руки, которые до сих пор держат его. Напряжение едва спадает, но я расслабляюсь. Уже отпускаю, как он берётся за меня – за большой палец, будто вспоминает, что прикосновение к другим людям не заразит чумой. Денисов не утихает, сбавив обороты. BTHM молчат, вода беспрерывно льётся, а я чувствую в себе сердце и тепло. — Не умер же, — насмешливо говорю, протирая сухой лоб. — Нет, — пускает на выдохе, неожиданно – ещё как! – обнимая за плечи, хватая всем телом. — Не умер. Его сердце исступлённо бьётся в мою грудь. Дыхание закладывает уши. Дрожь становится частью меня.

***

— Ты, наверное, считаешь меня безбожным нытиком. Когда дела в ванной разбираются, мы перебираемся на кухню. Денисов далеко уйти не может – его трясёт, колени подгибаются. — Относительно. — Не раздумываю, отвечая, примеряя, сколько уже раз он ныл при мне – три-четыре? Неплохо для двух-трёх встреч. Не желающий молчания или объяснения Женька врывается нескладными словами: — Я… сам не знаю, что делать с этим. Вроде всё хорошо, держусь, но бац – и всё, одни слёзы. Такого раньше не было и другого… — Он запаздывает, сказав лишнее. — В общем, я не контролирую себя. Только и делаю, что ною. — Есть причина? — Выбиваю из колеи. — Чтобы ныть? Как я и предполагал, он избегает ответа, предпочитает не наступать на вопросы к нему. — Есть, — судорожно кивает, кладя руку на плечо. — Может, проныться надо? — Без понятия, — полностью сникает, — просто уже не могу. Устал. Достало. Так ведь всю ночь могу лить слёзы. Сидеть, слушать музыку и ныть… Оно само приходит, а мне остаётся терпеть и гадать, когда закончится. Невыносимо. Значит, такое сидит в нём сейчас. Больше недели. Неслабо его прижимает. А ведь может ещё сильнее? — Извини, что изливаю на тебя. Заёбывает. — Ну, тебе же явно хреново – надо выговориться. — Любимейший терапевтический метод. — Это не оправдание. — Разве? — Ещё и убеждаю, как надо делать. — Зато ныть, глядишь, перестанешь. Тебе, в принципе, не помешало бы расслабиться. Вся его поза, как расправленный хвост цветастого павлина, кричит о неуравновешенности и нервотрёпке, творящихся внутри, – эта опущенная, прижатая голова, желающая спрятаться в плечах, рука, поддерживающая и цепляющаяся за вторую как за опору, спина, потерявшая желание оставаться прямой, голос и глаза. Заглатывающие и не отпускающие, не дающие спокойно взять и развернуться. Они манят к себе, разворачивают, вцепившись глубоко в плоть, ненароком пронзив крюком. И не догадываются, как оставляют при себе, щенячьи моля помочь. — Если бы я мог. — Можешь, — самоуверенно говорю я. — Давай выпьем, посидим. — Я не пью. — С опаской и зажатостью Денисов смотрит. — Выпьешь. — Но я, — заминка в отсутствие аргументов, — вообще никак. — Не валяй дурака. Не пожалеешь. Я куплю чего побаще и закинемся. Не предлагаю же одному бухать. В компании не так паршиво. Если стремаешься наедине, можно пойти – хуй знает куда, но можно. — Я… как-то всегда считал, что, если сильно пить, то только на квартире. — Отлично, можно и у тебя. — И не днём. — Стереотипы. — А к вечеру приходит твоя мама? — Агакает. — При ней тебе не стоит запиваться, да? — Конечно, — упёрто соглашается – будто не очевидно. — Тогда ко мне. — Вижу, как его придавливают слова. — Боишься? — Чего? — Во избежание непонимания Женька приковывает свой взгляд ко мне. Немигающий, сосредоточенный, уверяющий меня, а в частности себя, что не испытывает страха, и допускающий наикрупнейшие ошибки. — Кого, — исправляю, — меня. — Нет. — Не меняя эмоций, он слабо мотает головой. — По-моему, по всем признакам так и выходит. — Факт, который мне довелось узнать о Денисове, – его мнение должно быть воспринято правильно, как есть на самом деле. И такого рода объяснениям он сопротивляется меньше всего, ведь это не вопрос, на который нужен чёткий подходящий ответ, а деление будто крошками хлеба позициями. — Это из-за того, что, — и раз начинает, должен продолжить – до конца, — я, — глубоко вдыхает, — мне… не нравится быть на улице. — Ты упоминал, что не хочешь выходить. То есть не хочешь, потому что не нравится? — Не кивает. Не даёт сигналов. — Так и раньше было? — Нет. А мог бы и соврать. Не идёт против прописной истины? А мне что делать? Бередить или оставить рану? Ворошить и вытягивать или краткосрочно положить? Всё его жертвенное положение молит меня об одном. — Я уже понял, что рассказывать мне ты ничего не будешь – не обязан. Но вопрос в любом случае остаётся – ты так и будешь отсиживаться дома? До конца дней? раз так претит выбираться наружу. Как я понял, ваши детско-родительские отношения далеко нехолодные. Ты любишь свою маму и планируешь так же дальше сидеть и затухать в комнате, пока она будет мотать с дома до работы и обратно, попутно выслушивая от высокоорганизованной классной, что о тебе до сих пор ни слуху, ни духу? Получаешь с рук домашку, выполняешь, а её никто не проверяет? Живёшь себе, закрывшись на замок, и кайфуешь, отослав далеко, что ебёт? А? Ты же не без мыслей. — Достаточно. — Денисов будто чувствует, что моя рука уже норовит отвесить ему щелбана, потому отодвигается. — Я подумаю. Над твоим предложением, — серьёзно отвечает. — Прекрасно. — Довольно улыбаюсь тому, что всё же проломил защиту. — С субботы на воскресенье предлагаю. Чтобы приличными ребятами быть, да? — Зачем ты так? — сердито улюлюкает, с острым недоверием раня в грудь – мило он старается. — Затем, чтобы увидеть вполне функционирующий и движущийся организм, а не аморфную амёбу, — встаю из-за стола, сверху смотря на не отлипающего Женьку. Следит за мной. Слушает меня. — Предпочитающую прятаться в стенах уютного жилища. Удобно ведь. Моя искромётная интонация поражает его, приковывая к месту, запрещая какие-либо слова и раздумья. Как бы лучше запечатлеть его взгляд? Как недовольный, но больше шокированный, осознающий свою беспомощность и немощность и так нуждающийся в костыле, желательно жалеющем и говорящем. — Оставлю тебя на размышления с самим собой. Дверь потом закроешь, а ответ напишешь. — Однозначно он всё понимает. Забирая сумку из его комнаты, я замечаю кружку на столе. Пить холодный чай желания не возникает.