Падла

Я веду себя не так, как обычно. Не так, как хочу этого я. Так, будто самостоятельно перенаправляю себя откуда-то извне, не подозревая, что творю зло. Ель уже говорил, я меняюсь, что-то во мне превосходит мой контроль. Зачем я лезу? Вытаскиваю Денисова? Играю в дружественное знакомство? Я могу уйти, отказать, оставить его, бросить и не буду виноватым. Он же сам считает, что для меня это принуждение, напряжёнка, затрах мозгов. Но что мешает? Не даёт отодвинуться? При том ещё и близит, предлагая налаживать контакты, накидывая годные идеи по одному из поводов и требуя не менее эффективного воплощения с моей стороны: с желанием, усилием и старанием. Мне это нахрен не нужно. Но с чего я жалуюсь? Ною? Распеваю демагогии, не находящие ответа? Оттого, что времени невпроворот? Я уже давно не гоняю по блятским клубам, светским музеям и выставкам, электро-световым и музыкальным мероприятиям. Задротничаю и парюсь у Еля. Скатился. Как типичный урод. В своей комнате заваливаюсь на кровать. С сумкой. Выкидываю её подальше. У шкафа открытая коробка. В ней прошлое. Не в ней одной, мелочь разбросана по всей обители, являясь частью интерьера. Ни плакатов, ни порядка, ни организации, ни чувства меня – валяется как пыльные комья кусками повсюду, думая, что толк есть. Хуйня. Сплошная хуйня. Мне больше надо выпить. — Завтра ко мне, — пишу я Елисею, заранее зная ответ. — «Марк – щедрая душа.» — Замечательно, что он понимает. Но радости я испытываю мало. Чрезмерно мало, будто её и нет.

***

На ночь вырубаю звук, до будильника. Откладываю экраном вниз, чтобы индикатор не мозолил глаза. Во сне еле тепло, противно, гадко. Я ощущаю сквозь закрытые глаза и безмолвное сознание ледяные пальцы, жуткую морозь и неспокойство, которое творится вокруг, но не затрагивает меня, ходя рядом, наворачивая круги, не приближаясь и не отдаляясь. Следит. Свешивает нажитое добро и оставляет без присмотра, предоставляя возможность мне. Халатное отношение и пренебрежительное желание. Штампованный звук телефона вызывает рвоту.

***

— Создаётся впечатление, что это мне стоило бы приодеться, чтобы развлечь тебя, — к чему-то говорит Елисей, заходя за мной внутрь квартиры. — Почему? — так и спрашиваю, лениво сбрасывая вещи. Пока стою спиной, Ель не говорит. — Грустишь, что ли? На лице сплошное огорчение. Не похоже, что ты настроен на резвые игры, — с презренным сочувствием переживает Ель, двулично улыбаясь, не стараясь смягчиться. — Настроен, — говорю и слышу более суровую и жесткую интонацию, никак не готовую расслабляться. — Ну, как скажешь, — беспринципно обходит Ель, ничуть не жалея. Ни о чём. — Тебе помочь? — Оборачивается, глядя через плечо и кокетливо моргая. — А то давно дело было. — Заботливый какой. До сласти на языке. — Сам справлюсь. Вещи я бросаю за дверью, сам подставляюсь под горячие капли. Конечно, он прав, давно это было, но не умоляет факта, что ничего не забыто – действую свободно по знакомой схеме, испытывая поначалу напряжение. Отвык от ощущений. Сперва они – неприятны, неаккуратны, почти противны, потом – неплохи, терпимы с тем уровнем, которого я достиг для себя, в котором не развивался и не пытался скакнуть высоко – были те, кто делал или умели пользоваться тем, что делало за них, за меня. Я ловил кайф, опустив руки. Голым выхожу из душа, первым попавшимся под руку полотенцем вытирая ноющую башку. Ель разлёгся на кровати, самобытно и хозяйственно распластавшись на спине, поочерёдно двигая ногами и рассматривая, держа перед собой, упаковку презервативов. — Кончай халтуру, — приказываю, ставя одну ногу на кровать. — Заебись видок, — даёт комплимент, безоценочно хмыкая и хватая за икру, поглаживая под коленом. — Сделай хоть рожу такую, по которой я бы понял, что тебе хочется чего-то более, — фурчит Ель. — Более чего? — Откидываю полотенце. — Чего угодно. Убить можешь – не видно в тебе ни желания, ни хотения. Слова не отзываются. Елисей уже говорил. Ни с чем не ассоциирую. — Тогда тело моё тебя переубедит. — Не тянет улыбаться – не по силам. — Очень надеюсь, — начинает Ель и не заканчивает, когда принимаюсь за работу я, расстёгивая его джинсы, безостановочно пялясь то на пуговицу, то на замок. Глаза на месте сохнут, когда я снимаю трусы. Ель не предпринимает действий, отдаёт наставления мне, где надо, поддакивает. У него быстро встаёт. Холодные руки удачливо стимулируют, а обиходные движения не принуждают сомневаться в себе. Ель протягивает пачку, я тут же выхватываю. Прикусив конец, вскрываю. Замечаю, что Елисей едва красный, хотя ситуация подходящая, его взгляд – нечистый, как я сегодня. Одеваю Еля (с Принцем проблем не возникает). Сплёвываю на руку, смазываю член, немного себя и сажусь, смыкая губы. Он натужно поступает, упираясь кольцом против сопротивления мышц, я ощутимо дышу, ища точку расслабления, но слишком отвлекаюсь на возникшее чувство неудобства и неприемлемости. Дрянь. Ставлю руку справа от Еля, направляя его глубже и переправляя себя, сжимаю ткань, ощущаю, привыкаю. С трудом. Не довожу до упора. Он хорошо так сидит внутри, подтрунивая, задевая и умудряясь возбуждать. Поднимаюсь и опускаюсь, не вникая в тонкости и рельефности, просто знаю, что они есть, и наслаждаюсь приносимыми ими ощущениями, позывами и притихшим инстинктом, который так легко не разбудить, как мне бы того хотелось. Но я упорствую, прикладываю силы, выкладываюсь сверх меры, принося не чересчур приятные ощущения себе и Елю. Развязное щемление не успокаивает той игривой заносы, что свербит в заде, потому я исполнительно предпринимаю всё, чтобы унять её. Жёстко, неравномерно, без темпа, без отказа, без наслаждения. — Марк, давай по-другому, — говорит Ель, касаясь бедра. — Нет. Так пойдёт, — ворчу, дёргая ногой, чтобы скинуть его руку. — Дожились, меня насилуешь. Собой, — убийственно добавляет, прикрывая глаза ладонью. — Задолбал, — стону я, слезая и ложась на живот, неудачно утыкаясь в подушку. — Ты себя совсем не жалеешь, — якобы соболезнуя, лепечет Ель. Его руки оказываются на заднице, раздвигая ягодицы. — Сплошная содомия. Себя разлюбил, что ли? — с ядовитой ноткой спрашивает он, целуя бок. Слащавые прелюдии для пассов – мой настрой уверенно губится о бетон из слов и действий. — Конечно, блять. Делай давай, что хотел. — Торопыжка. — Хохочет Ель. Лыбится как пить дать. Капли холодного лубриканта, оказавшись на коже, с помощью Еля проникают, смазывая. Его пальцы обходительно поглаживают изнутри. Настолько неродные чувства, что тело не успокаивается, тянет поёрзать, повилять жопой. — Хватит, — пресекаю я. — Потому что нравится? — второй рукой гладит по плечу, почти ложась сверху, выговаривая в ухо вопрос. — Давай ты уже начнёшь получать удовольствие, а не использовать меня как объект, что поможет выместить какой-то там гнев или недовольство собой. Договорились? — Блять, ты о чём? — Думаю подняться, отлипнуть лицом от подушки и телом от кровати, но Ель настаивает, прижимает. Как оказывается, я несильно против. — Я всё делаю, а ты – кайфуешь. Сошлись? — примирительно щебечет он, ласково потирая под локтем, делая вид, что я сказал: «Да. Так точно!». Не проявляю возражения, зависая над тупыми словами. «Гнев» и «недовольство»? Собой? Охерел совсем? Мозги отказываются обрабатывать информацию – бред же. Беспросветный. Негодуя, я полностью отключаюсь от предшествующего и включаюсь тогда, когда Ель нарочно медленно вводит, целуя в шею, позвонки, полизывая кожу с нажимом гладкого пирсинга и растягивая пик. Происходит переключение – на более манящие представления. Не так плохо и вовсе не ужасно. Разогревает, подгоняет, как-то возмущённо, но не истерично. Я принимаю, чувствую, ощущаю то давление и неистовство, что умудряется припрятать Ель и обнаружить в критичный момент, отдавая без остатка, на пробу и поглощение. Его руки твёрдо удерживают, прогибая в спине. Движения плавны и дерзки, насмешливы и хороши. Тащусь с такого темпа, поддаюсь такту, отвечаю, попадаю, насаживаясь, и чуть ли не квашусь, прикусывая губу. Пробивает на стоны, их я не прячу, Ель тоже. Он, правда, делает всё, чтобы я испытывал кайф без размышлений, без надобности. Не утихает, только набирает обороты, даёт проникнуться и вкусить каждый, наградить своей оценкой и перейти к следующему – более выраженному, сочному, густому и раздирающему. Не понимаю, не вдумываюсь, когда в голове уже бескрайняя безжизненная пустыня, подвергающая меня сомнению под опаляющими лучами горящего солнца, одновременно прихотливо играющими с осколками серебра, разбросанными по песку, ослепляя меня, сбивая с толку и кружа голову до обморочного состояния.

***

Ель как следует отработал меня, благодаря чему я пускаю мысли по ветру, засыпая вечером без дум. Которые по какой-то библейской причине нагоняют меня, отпуская удар по щеке. Пощёчина звоном перевоплощает пейзаж, закидывая из душной Сахары на Великий ледник. Он тает, валится с сопутствующим грохотом разрушения, вода мощным потоком вливается в чашу, неравномерно заполняя её до пределов, серый снег не отражает свет, не питается им, лишь темнеет, иссушается и пропадает, исчезая на глазах будто погибающий росток, вовремя не получивший свою долю влаги. Я так и не понял, стоял ли я наверху, блюдя за катаклизмом, или пребывал внизу, принимая на себя все разломы.

***

Утром просыпаюсь с болью и вялостью. Не от Еля. От простуды. Голова пухнет. Пальцы дрожат, вбивая сообщение. Горло в порядке, кашля нет. Несчастный приступ усталости прибивает к кровати, не выпуская за пределы. Не противлюсь и закрываю глаза. Нужно будет нажраться как следует. Давно я что-то не злоупотреблял. Открыв глаза днём, я полагаю, что лучше бы дрых дальше. Невыносимые отголоски скачут от одной стенки черепной коробки до другой, затем к третьей, четвёртой и так далее, уменьшая моё желание думать. О любых вещах. Великих или низких – без сути, всё даётся с трудом: что жизнь после смерти, что сходить и отлить. Что мне сделать всё же следует. Не хватало обмочиться. Ноги не держат, шатают. Пол вертится, сокрушая равновесие. С делами справляюсь на ура. Из медсумки в шкафу забираю градусник и пару видов таблеток от головы и антибактериальные. Градусник под мышку, таблетки рядом, телефон в руки. Заваливаюсь в кровать, замечательно укутываясь в одеяло, чтобы призрачные движения воздуха не колебали. Елисей наприсылал фотографий домашки. Смысл? 14:47 — «За тебя твою же работу выполняю,» — возникает в шутливой манере. Во втором сообщении делится смешуткой: — «Класснуха ой как запереживала. Думает, что ты от Денисова несбыточную болезнь подхватил и скатился.» — Смеётся. — «Придумает же себе, да?». — Заботится о тех, кто ей пользу приносит, — тихо высказываю, не тревожа больную голову. Сердцебиение беспричинно нарастает. Моя «работа». Надо Женьке переправить. Ель увлекает сильнее. — «По стандарту. Мало чего меняется. Ты, кстати, как? Вчера ещё неплохо держался, а сегодня совсем сник?». — Ему весело. — Я же написал, что заболел. По-настоящему. Башка гудит, по крайней мере. Остальные симптомы ещё не добрались. Её с лихом хватает. Хер бы до остановки добрался. Если бы вообще оделся. Ну нахер, лучше отлежусь, а то под машину слабо тянет – не тянет. В принципе. — Горло дико сушит. — «Не знал, что настолько серьёзно. Темпер, все дела?». — Пока мерю. Считай, проснулся только. Будто и не спал. Такой пиздец. — Холодной рукой освежаю половину лица, прикидывая, сколько времени прошло. Вроде бы больше пяти минут. Достаю градусник, и приходит попутное сообщение, отвлекая от занимательных цифр. Не от Денисова даже. От мамы:

Добрый день, сынок. Хотела утром подойти, да ты спал. Заболел? Ты аккуратнее. Все таблетки сам знаешь где. Но, по какому вопросу пишу, хотела напомнить, что уже прошёл месяц: необходимые витамины и препараты я отложила, рекомендации доктора рядом 15:00

— Ёбаный в рот, — шиплю я, остужая лоб ладонью. Телефон выпадает из руки. Конечно же, месяц, сука, как по часам, стоит отвыкнуть, как мерзотная жопа подкатывает, утончённо напоминая о предстоящем «развлечении», состоящем из скуки и монотонности. Мне не нужен градусник, чтобы понять, что температура моего тела на данный момент составляет 36,6, но я всё равно смотрю, подставляя ртуть под свет и подтверждая аксиому. Настроение в разы ухудшается. Закидываю бесполезные таблетки обратно в сумку, забираю новоприбывшую партию «мета и конопли», указания к применению и заваливаюсь на кухне, потребляя прописанную дозу с размеренным интервалом между лекарствами. Мед-пидор говорит, что разом не стоит глотать, пусть таблетки и не перекрывают эффект друг друга, но осторожность не помешает. А мне похуй. Вот реально ненавижу эти предписания волшебным лечением, что якобы помогут, прекратят, вылечат. Освободят в конце концов. Смешная шутка, которую я смываю в сортир. Радость одна – это временно. Сейчас временно, раньше ведь как было, не прекращая, заглатывался, ещё веря, что напасть пройдёт. Уйдёт навсегда. Как бы ни так. «Такое бывает» – тоже мне оправдание. Лучше бы работал, чем строил такую сопереживающую и жалкую физиономию. Легчает. Все флаконы и коробки я переношу в свою комнату, строя из них элементарное сооружение. Поднимаю телефон и отвечаю маме, что всё выпил, Елю – что наступила кисло-сладкая пора, Денисову… ничего. Читаю прибывший и от него ответ:

Я согласен. 15:15 На твоё предложение. 15:16 Выпить. У тебя, в субботу. 15:20

Какая прелесть. Снова валюсь в кровать. На душе спокойнее, только сердце не унимается, вереща то ли просто так, то ли от его хрупкого согласия, то ли от обилия препаратов, которыми оно превосходно, в полной мере обмазывается, как тёлки на пляже всякими кремами и маслами. — От моего выбора не обессудь, — иронично записываю сообщение. Всё приваливает в одночасье.