Падла

Я, в любом случае, не разбираюсь. 15:39 Тебе виднее будет. 15:40 Только не водку. 15:40

С ней все знакомы. — Мы планировали выпить, а не нажраться до одури. — Пусть первое и не исключает второго.

Когда с горя пьют, разве это не приводит к худшим последствиям? 15:45

— А ты боишься? концы спустить? Я присмотрю за тобой. — Если сам не завалюсь первым, что, кстати, в нынешних условиях, более возможно. Не обладая глазами, да и другими частями человеческого тела, упаковки лекарств своим наличием нехило накаляют атмосферу. — Мне же за тобой придётся зайти в субботу, чтобы до своего храма довести? А то улицы ты боишься больше, чем меня. Или это спало? — В чём я беспросветно сомневаюсь и не подаю прошения на веру. Даже не стараюсь. Очевидный факт.

Не спало. 15:57 Пожалуйста. 15:58 Это будет неоценимо. 15:59 Твоя компания. 15:59

А вот это уже неслабый загон. Елисей моё наличие так не оценивает. Спрашиваю у обоих: «Моё присутствие на сколько баллов оценишь от 0 до 10?». Женька сдержанно и вежливо ставит 10, Ель – 99. — Сотку зажал? — «Чтобы было к чему в будущем стремиться, голубчик.» — Спасибо, что не даёшь задохнуться в условиях отсутствия дальнейшего моего развития и ставишь далеко смотрящие перспективные цели. Голова начинает отходить, возвращая лёгкость мысли, эхом упоминая о предшествующей боли, которая обещает вернуться тогда, когда я случайно, впопыхах, делах, весь важный забуду о порции препаратов, так необходимых в период возвращения моих «нелюбимых» симптомов. Остальные я не люблю тоже. Но эти – особенным чувством негодования и неприязни. На душе так погано становится, будто встретил кого-то хуже себя, и этот кто-то умело пользуется мной, опуская лицо в кафельный пол, доминируя и заставляя выполнять приказы, отказ от которых приведёт к чему-то поизысканнее смерти. Например, расчленению?.. Нет. Я не представляю, что бы он мог сделать, но он бы сделал. Ведь он был бы хуже меня. Но его нет. И на том спасибо, что я самый хуёвый (чисто по словам людей) в своём окружении человек, доставляющий другим сущие неудобства, только потому что имею отличное ебучее мнение на счёт определённых явлений природы и вещей, слепленных человеком. А их ведь всегда ебёт, что другие думают не так, как они. Меня они тоже ебут, но моё положение мне важнее, чем стремление дать им понять посылы и мотивы действий, разжёвывая перед ослиным лицом крупинки, запихивая в рот, настырно принуждая подавиться и проглотить мизерную порцию. Боль отбивает чечётку. Профессионально. Холодная рука не остужает отбивку, несколько глушит, не имея права подавить её с концами. Телефон вибрирует. Оповещает. Ель молит чушь, Женя тоже, но непонятно какую: — «Почему ты спросил?». — Захотел и спросил. Странные вопросы ты задаёшь, Женька. — Спускаю тормоза и микрофон. Я назвал его по имени – а ощущение будто без страховки кинулся в карьер. Опасно. Почему? Беспричинно как-то. Сердце шумит, сбивает дыхание. Самолично отстраиваю едва дающееся повиновению чередование вдохов и выдохов, ощущая тяжесть не в груди, а в животе. Подобным образом я сливаюсь в боль – головную, телесную, мыслительную. Переживу. «Со мной чудотворные лекарства» – лепечет льющийся в три края сарказм.

***

— Бедный мой мальчик, — обливается фальшивым нытьём Ель, непосредственно наметив своей задачей задеть моё самолюбие, — сначала на побегушках у класснухи, доставщик домашки, а теперь потребитель фармацевтической наркоты, для крепкого здоровья. Куда жизнь твоя уходит? — Прижав к груди, он не отпускает, планируя выбить слезу и из меня, гладя по голове, хлопая по плечу, приторно и притворно жалея, как только может. Здесь я оказываюсь в полной мере солидарен с непонимающими классниками: «Чё. За. Херня?». Ель тяжело опускает грудь, громко вздыхая и шумя носом. Его хват усиливается, утыкая крепче. — Заебал, — честно отвечаю я. Иногда на Еля накатывает такое, что даже я не понимаю, с короткой ноги, что происходит. На вопросы, касательно этих самых невнятных для меня ситуаций, он прямо никогда не отвечает. Увиливает. Хихикает. Не скрывая, слезает с темы. Систему я давно запомнил и обозначил пунктами в голове. — Не пререкайся, дай пожалеть. Никто больше для тебя такой щедрости не сделает. — От него несёт напридуманными для меня обязательствами. Таким образом Ель загоняет себя на границу. — Я сделаю, — смехотворно говорю, прощупывая руками напряжённую спину. — Правда? — Отсмеивается. Не верит. — Самоублажение в почёте? — Если ситуация подводит, — шепчу и проскальзываю под рубашку, мигом меняя направление и забираясь под резинку трусов, едва ли касаясь копчика и намеренно опускаясь ниже. Ель вздрагивает, рефлекторно ещё крепче вжимая меня. — На публике хочешь попробовать? — заманчиво спрашивает он, искусно играя тоном. Тело отзывается возгорающейся искрой. — Я ещё не думал о таком, но раз «попробовать», то определённо и единогласно – да. Ель отвлекается, расслабляя руки, и я наконец-то смотрю в его животрепещущие глаза и загоревшиеся алым щёки – ярче, чем обычно. Подыгрывая ухмылкой, левым краем, резко целую, пробуя на вкус губы: ни кофе, ни зубной пасты, ни вчерашнего ужина – ничего не ощущаю, кроме пухлой формы, застывшей обветренной местами кожи, высокой температуры и густой слюны, перебегающей туда-обратно. Приятно, но слабо, злоебуче не достаёт краплённой детали. Глубже проникаю, пренебрегая Елевскими интересами и притягательными руками, которые, не задумавшись, скидываю, рвано хватаясь за воротник его рубашки, не обходясь прилежно с материалом, но не теряя голову. Не чувствуя прежней эйфории и истомы, отрываюсь, кусаю за нижнюю губу. Даже по своим меркам понимаю – это слишком. Отпускаю, замирая и дыша через рот. Тухнет безотказно, не собираясь возвращаться. — Ты… чего? — словами удивляется Елисей. Его взгляд соответствует эмоции в голосе. — Не знаю. Перекрыло. — Перевожу дыхание, поправляя чёлку, и взгляд на заднюю парту. — Ну а ты чё? — Киваю девчонке, взмолившейся в чехле белого кота телефону, камера которого целеустремлённо пялится на меня, на Еля – на нас, на наше проявление пидорасни. — Эм… я, — мямлит она, не выводя чётко ни одну букву, боясь оторвать глаза от меня, со страху не моргая и не находя уместных фраз в словаре. — Будешь выкладывать, надумай фееричное название. Чтобы стыдно не было, — преподношу бестолковый дружеский совет и возвращаюсь к Елю. — Не цепляет. — Из-за таблеток? — загадочно предполагает он, склоняя голову. — Кстати да, — соглашаюсь – побочные эффекты имеют место. Правда, не такое быстрое. Изменили позицию? Или не в них дело? Не хочу признавать, сжимая пальцы и губы, но быть может.

***

После уроков я заглядываю в супермаркет, в алкогольный отдел. В алкомаркете или винолабе мне делать нечего. Водку, виски, ром мигом прохожу. Не из-за градуса, а вкуса и запаха, что они отдают. Острый и однозначный. Денисов же никак, и, по всей видимости, подобные яства удовольствия при потреблении доставят ему мало. А почему, собственно говоря, должно быть удовольствие? Чтобы не подумал, что я решил его травануть, подкинув палёное. Доверия ко мне ещё никакого, однако, фундамент есть – надо закреплять. И затем делать, что взбредёт. Вылезает бредовая ухмылка. Останавливаюсь у вина, смотря на название, цену, процентное соотношение. Как-то изысканно и двусмысленно. Надо без намёков и заранее отложенных стереотипов. Пиво также ни о чём – чисто по действию и составу. Но что тогда? Приятное, расслабляющее и внезапно берущее? чтобы толком и не понял, как столько залил в себя, но на душе по-любому – рай, отбрасывающий все вопросы? Сложно. Один вариант вертится, но на полках не светит своим присутствием. Найду в другом.

***

Дома закидываюсь порцией таблеток. Не радуюсь появившемуся режиму – перед школой, после неё, где-то вечером просто жизненно необходимо принять их в себя. Приходится лишний раз думать о ненужном, и, чтобы не думать вовсе, прихожу к мысли установить по будильнику на каждый случай. Таким образом взращиваются педанты в домашних условиях. Не по доброй воле. — За тобой во сколько заходить? Так, по делу, могу сразу после уроков, — уже в обыденной и приевшейся манере записываю сообщение для Женьки, вставшее после череды фоток и «спасибо», которое он не оставляет непрочитанным и непрослушанным. Замечательный малец, не умеющий игнорировать, если обращаются к нему. Милостью своей берёт. — «Я… думаю, что после уроков рано-вато,» — разрывает слово, думая закончить, но не останавливаясь. — «По-хорошему, к вечеру. Наверное, часов в семь-восемь. Мы ведь пить… на ночь будем? Подожди пожалуйста.» — Второе: — «Если пить так, как представляю я, то мне придётся остаться у тебя. Переночевать. Но… я не готов притеснять тебя и занимать место в твоей квартире, ещё в таком состоянии, но – домой я тоже вернуться не смогу. Мама… и моё поведение на тот момент. Как быть?» — Перед моими глазами ещё ни одно море так не волновалось, как это делает Женька. Его голос прерывно доносит мысли и опасения, выложенные передо мной книжными листами и запросто вычитываемые без применения методов дешифровки языка. Ничего не скрывает. Стало быть, фундамент уже закреплён? Прекрасное известие. Как придурок нахожу момент достойным. — У меня ты остаёшься. Кто тебя бухим, ночью, блять, прошу заметить, домой отправит? Не ебанись с таким ходом мыслей, Жень, — я снова произношу его имя. Ещё не время для столкновения руки и лица. — Я замыслил идею, я и воплощаю. Организую и предоставляю место. Проблем с этим никаких. Поэтому больше не смей зарекаться о том, что каким-то немыслимым образом будешь притеснять меня в моей же хате. Вот то, что может случиться наоборот, не отрицаю, но, предупреждаю заранее, не собираюсь я такой хернёй страдать. Ещё вопросы? — «У матросов нет вопросов,» — слабо давит Женя. Через запись до меня доходят редкие смешинки. — «Марк, а ты убедительный человек. Я бы тоже хотел обладать таким качеством». — Что, завидуешь? Надеюсь, от такого я заслужу расположение, а не стремление отвесить мне арматурой по голове. — Хищные мысли совсем не к месту, но всё равно лезут, распихивая любые другие, не позволяя им возникнуть. — «Да, похоже, завидую. В таком случае с тобой нечего сделать, особенно плохого,» — настойчиво выделяет, — «не хочется, а вот с собой… сделаться лучше – есть желание». — Сквозь динамик слышно, как он всхлипывает носом. — Ревёшь там? — «Нет», — снова смех, — «на балконе. Воздухом дышу. Сегодня холодно». — Не заметил. Я уже свыкся с холодом в конечностях, жаром в теле, верещанием сердца и необоснованной тревогой. Не за будущее. Ни за себя. Ни за Еля. Ни за кого живущего или мёртвого. Она просто есть и мотивирует быть начеку, чего я очень не хочу. Одна из коробок падает на пол, валя за собой целостную конструкцию.