Падла

Металлическая дверь с номером 23, протяжно завывая и скрипя, тяжело открывается. Денисов встречает взбалмошным видом. — Извини, я ещё не оделся. Женька с порога копошится, не зная куда деть себя, в какую сторону, будто в заднем месте застрял вибратор, работающий на полную мощность. Его глаза смотрят во все стороны, не цепляясь ни за одно дело, а руки беспрерывно вертятся, готовые отлететь от обладателя и устроить гонку по трасе квартиры. — Я забыл, что искал, — на издыхании произносит он, прижав пальцы к вискам. На голове кавардак, на теле – приемлемая одежда: тёмно-синие джинсы, чёрный джемпер с белыми треугольниками разных размеров и ширины. — Расчёску? — Он с вопросом смотрит на меня. Я указываю на голову. Денисов находит зеркало и понимает, о чём я. Взволнованно просит подождать и уходит в комнату. — На улице сильно холодно? — Женька выглядывает из-за косяка. — Относительно. Ветер бешенный. Новость ему неприятна. — Надевай свою ветровку и пошли уже. Брать, благо, тебе ничего не надо, — требовательно высказываю я – он непомерно долго возится. Куда делась грёбаная педантичность? — Я… не хочу её надевать, — быстро отвечает и снова пропадает в комнате. Выныривает из поисков с толстовкой, на размер больше его. — Ты с ней поссорился? — саркастично спрашиваю я, на что Женя вполне серьёзно с подобающим лицом отвечает: — Нет. — И желание улыбаться отбивается. Денисов спокойно выходит за порог квартиры, перед порогом подъезда мнётся, будто ему будет лучше среди тухлых и мерзко выделяющихся запахов. Уже норовит жёстко схватить его за руку и поволочь за собой как недотрогу, приготовленную для девственного раза. Видимо, вычитав моё недовольство на лице, Женя торопится, чуть ли не перепрыгивая границу. Идём в обоюдной тишине. Бутылки в рюкзаке в такт шагу слабо бьют по спине, раздражая не меньше опустившего свою виноватую головку Денисова. — Извини за моё поведение, — это то, что он говорит. — Хватит. — А? — Делает вид, что не понимает. Конечно. — Извиняться. Делай вместо этого что-нибудь. Отжимайся, например, — нагло впихиваю мнение. — Н-нет, — отгородившись от меня, смутно отказывается. — Давай, — будто заманиваю на распродажу сомнительных товаров, — один подход по двадцать раз. Не сможешь, что ли? — Я не думаю, что сейчас смогу. — Тогда тупо не заёбывай с извинениями. Делать так, несомненно, хорошо и правильно, — аж смех лезет, — но, когда их дохрена, голова пухнет. Будто я тебя зачмырил, в прибавок заставив чувствовать себя виноватым в каждой мелочи. — Я понял тебя. — Теперь он ещё ручки сложил на «библии». Неостановим и неумолим. — Эти извинения давно стали привычкой, и дело не в том, что кто-то заставил меня чувствовать себя виноватым. Сейчас, например, мы договорились, что ты заходишь и уже вместе мы идём, но я… просто застрял. Тебе пришлось ждать, а я не люблю заставлять кого-либо ждать. Если условились на восемь, то так быть и должно. Когда я опаздываю, всегда… паникую, что ли. Теряюсь и метаюсь, вместо того, чтобы взять себя в руки и в темпе сделать дела. До чёртиков ответственный и строгий. — Тебе надо было успокоить себя тем, что рамками времени мы не ограничены, и за восемь вполне может сойти и пять, и пятнадцать минут девятого. Спешить нам некуда – бухают люди на расслабоне, а не на марафоне. — Я забыл. — На его лице выползает слабая улыбка, лишь уголками, но делает его всего более умиротворённым. — Кажется, я так давно не выходил на улицу. — Проявляет инициативу в разговоре, пусть и малозначимым фактом – третья неделя идёт. — Зато ты выходил на балкон. — Равноценно, — подхватывает Женя, — что там, что здесь. Но здесь больше места. И людей. Дорога поворачивает, мы вместе с ней. Из-за угла набрасывается ветер, оголивший клыки. Женьку он прокусывает. На его лице сразу выражается ощутимый холод. — Надо было ветровку надевать, — киваю своему очевидному и единственному решению. — П-пойдёт, — отстаивает позицию, скрестив руки и втянув голову в плечи. Его щёки и нос розовостью верещат об обратном. — Можно, кстати, на автобус сесть. Пара остановок, и тебе не надо мёрзнуть. — Слишком слащаво походит на соблазнение, но мне нравится: незатейливо играться с ним, предлагая разносторонние варианты, от которых он почему-то отказывается. — И улица не будет такой страшной. — Я припоминаю всё. Денисов держится, удивляет меня, стоит сказать. — Я хочу пройтись. — Интонация на секунду выбивает – такая же, как на уроках. Он «здесь». Блять. Я поражён. Весь путь Денисов идёт с перевесом в мою сторону, оглядываясь вокруг и признавая улицы, образ которых ещё не до конца выветрился из его головы, пока он сидел в своей комнате. К людям близко не подступает, опять же – ко мне. Иногда от наблюдательности и концентрации, настороженности его заносит, раз – ударяется о моё плечо, извиняется и закрывает рот руками, чтобы не продолжить, я напоминаю о втором подходе, предлагаю ему демонстрационный пример. Он отказывается, не веря, что я начну отжиматься посреди редкой толпы. Я исправляю его мнение по этому поводу. Всё равно Женя не присоединяется, не отходя вопреки вызванному мною смущению. — Разогрелся бы, — заканчиваю я и отряхиваю руки, насмешливо смотря на рдеющего парня.

***

Пусть, по обозначению, мы живём в одном районе, но та его часть, в которой коротаю свои дни я, изрядно отличается от той, где себя запер на несколько недель Женя, начиная с внешнего вида дворов и детских площадок, ближайших магазинов и, непосредственно, живых строений и заканчивая планировкой, качеством и ценой мебели её наполняющей. — Добро пожаловать, — снисходительно говорю я, отпирая дверь. Женька ощущает на себе лучше меня разницу, подумаешь, в каком-то месте жительства. — Спасибо, — отвечает он. Что ж, «спасибо» бесит не так, как «извини», но с таким же успехом приедается, когда я начинаю залипать на слове и подсчитывать его повторы. Затруднительно киваю – отсчёт начался: один. — Твоим родителям… мы не помешаем? Женька аккуратно осматривается, не кидая пристальные взгляды. Он скользит невесомо по вещам, не трогая дневную пыль, не дыша на неё, не нарушая порядок, установленный невнятно кто-то. Осваивается, отставая от меня, но, не подавая виду, нагоняя. — У них, вроде как, своя бухаловка намечается, — вслух вспоминаю, провожая в комнату. — На работе. Очередное достижение. — Корпоратив? — Не-е-ет, — я не сдерживаюсь и смеюсь, — как сказать: есть корпоратив, предусмотренный начальством, а есть внеплановые и очень частые, но при этом ожидаемые каждый день вечеринки, после которых ты также добросовестно пилишь на работу. — Где же твои родители работают? — удивлённо и неверяще интересуется. — Что-то связанное с телевидением и продвижением «молодых звёзд», — язык чешется сказать: «Пёзд», — актёры, танцоры, певцы и прочие яркие птички развлекательной индустрии. Мои родители сами по себе миграционные – могут место работы сменить и словом не обмолвиться. В общем-то, я и сам не слишком заинтересован в этой их деятельности. Пока деньги есть, я могу быть спокоен. В голове всплывает, что с этим у Денисова и его родителей неприличные проблемы. — А что с твоим отцом? — пока не вылетело, я озвучиваю вопрос. — Я думал, ты забудешь, — обескуражено проговаривает Женя, чересчур не радуясь моей реплике. Не хочет говорить – выражает глазами, но не словами. Делаю вид, будто не понимаю бестактности и чёрствой прямолинейности – они его и уговаривают: — Он уехал из-за работы. Сказал, что искать тут не имеет смысла. Нужна более прибыльная, стабильная, даже если придётся уехать. Даже если на год-два. — Даже если придётся оставить жену и ребёнка, — продолжаю рассуждения и попадаю в точку. Жестоко. — Да, — он тихо соглашается, — так и есть. Но пока результатов нет. — Не показывает виду, но огорчение вычитывается. — Может, когда приедет, — я ставлю рюкзак на пол, — вмажешь ему? — с разворота кидаюсь советом, а лице мерзкая высокомерная улыбка. — Не смогу, — тут же даёт ответ Женя, преподнося другого рода улыбку – прощающую и мягкую. — Твоё дело. Я стаканы принесу, а ты – можешь, — махаю рукой, — что хочешь. Запретов нет, но за ущерб взимаю бабки. — Женька поддерживающе кивает, чем вызывает неплохую такую эмоцию – свежую, простую, тёплую. Чтобы я лучше ощутил холодность в собственном теле. Пивных бокалов нет, зато есть гранённые, советские по двести миллиграмм и обычные, без рисунков и орнаментов на триста – последний вариант безоговорочный победитель. Хватаю и возвращаюсь. Денисов не сдвинулся с места, меня замечает. — И чё стоишь? — Я… засмотрелся. — Не представляя, что в моей пустой и набитой одновременно комнате можно такого увидеть, чтобы «засмотреться». Расширять познание не ставлю первостепенной задачей, отводя стаканам место на столе и доставая полуторалитровые бутылки медовухи. — Немного ли? — поражается размерам Женя. — В самый раз и прозапас. Он принимает моё мнение. — Ты болеешь? — Взор, прикованный к груде таблеток, вполне объясняет снизошедший хрупким неоднородным голосом вопрос. — Нет, — говорю, не задумываясь, и вижу, что Женька не понимает. — В том смысле, что это – не простуда. Ты ведь так подумал? — Кивает – стандартная реакция на таблетки у кровати. — Рак, например, тоже болезнь, но другого толка. Сравнению Женя ужасается, чуть ли не пропадая. — У тебя рак? — Тревога прорывается сквозь спокойствие. — Нет. У меня ВСД. — Запросто отмахиваюсь, развивая пелену перед синими глазами словно туман с озорного моря, которое благодаря мне может светить бликами попутного солнца. — ВСД? — Вегетососудистая дистония. — Единственное умное медицинское словосочетание в моей голове. Чтобы не пугать громоздким названием, поясняю: — Это несерьёзно. Иногда пальцы холодные, иногда сердце стучит – все неудобства. — Если так, то… стоит полагать, — он снова смотрит на пачки, — тогда почему их так много? — Профилактика. Вообще – забудь. Херня хернёй. С этого момента мы начинаем. Я представляю, сколько будет болтовни, особо не настраиваюсь, и чего лучше избежать, чтобы не встретиться с его сопротивлением и нехотением – пусть сегодня будет свободен.