Падла

Для создания атмосферы неприступности и уверенности в полнейшем и чистейшем своеволии комната зашторена, дверь прикрыта. Путь отступления по нужде Денисову показан и при близким контакте представлен, а то вдруг мальчика после первого стакана понесёт проблеваться. На фоне мелькает и говорит разными голосами телевизор, под которым пристроилась моя любимая приставка для дорогостоящего кинца, которое мы не смотрим, в которое не играем. С выбором задника дольше всего возились – музыка, фильм или тишина. Мы сошлись, что третье – не вариант, первое будет отдаваться лишь звуком, кинематографическая картина даст не только звук, но и свет, не будет темпа или ритма, будет очевидно и понятно, что все свои. Первые стаканы заходят с началом приключений Джейсона Борна. Я выпиваю быстро, Женька тянет удовольствие, с выраженным целеустремлением залипая на фильме. Наливаю себе, доливаю ему, наполняя с середины до краёв, чем вызываю немалое удивление. — Я же не допил, — глухо поясняет. Делаю тише телек. — Зато допил я. Моя настырность далека от его понимания. Кроме того, загоняет в угол, будто бы приказывает закрыться в себе. Сегодня дела должны идти не так: — Я хочу поговорить. Можно задушевно, можно без души вовсе, — вкладываю в слова больше человеческой честности, чтобы проломить вновь вставшее препятствие. Создаётся впечатление, что и озвученные понятия не близки ему. — Мне ещё не доводилось… говорить подобным образом. — Паузу заменяет глотком. Даже не кривится. — С душой или без неё, — добавляет лишней точкой. — Тогда просто говори, как говорил раньше. Это ведь не проблема? — Нет. Не проблема. — У тебя есть увлечения, помимо музыки и концертов? — Да, — Женька беспричинно спокойно отвечает, самоотверженно изумляясь моему вопросу и своему ответу. — Но что-то мне подсказывает, что ты скажешь, что это не для парней. — Давай посмотрим. — Йога. — Нехотя умиротворённо. — Точно, не для парней. — Громко глотаю. — Опять повторяешь? — Не хотелось, чтобы то, что тебе подсказывает, ошибалось. — Местами пролезают ненужные насмешливые отклики, начисто стирая деловой подход. — Отлично подсобил, не находишь? — Нахожу. — Женька выглядит и слышится более свободным и открытым, хотя колени вплотную стараются удерживаться груди. Возможно, из-за алкоголя. Ага, того процентного содержания в медовухе, которое я едва ощущаю сквозь доминирующий привкус кваса. Неожиданно Женя не отходит от всплывшей темы и роли, которая ему была предоставлена, – рассказчика, с неоднородным стилем повествования. — Ничего, если я буду говорить о себе? Некоторое время? — Ничего. Так и надо. — За доброжелательность и благонамеренность он преисполняется некой благосклонностью ко мне. Сомневаюсь, что это из-за бухла, оно не испито в необходимой дозировке и не готово действовать, а Женя вполне не до конца понимает, каким образом оно окутает его рассудок, вплоть до потери понимания происходящего. — Йогой я начал заниматься в классе так седьмом. — Прикидываю, что свершилось дело три года назад. Плюс-минус месяца и выделенные красным дни. — Тогда я был настолько воодушевлён, преисполнен желанием найти золотую середину... Из-за конфликтов с папой. Мы только на словах бранились, ты не подумай. — Переводит блестящие глаза на меня и отпивает, захватывая смелость. — Когда с работой дела не шли, он разряжался дома. Требовал что-то от мамы, повышал голос. Я не мог этого терпеть. Она работала тоже, пусть иногда и неполноценный день, дома в хозяйстве, на ней было не меньше обязанностей, но папа будто не замечал, забывал, как чувствовал себя тогда, когда мама работала за обоих. В общем, я хотел найти спокойствие и равновесие, чтобы не взрываться. Как, например, сегодня. Я подумал, что задерживаю тебя, хотя на деле всё действительно было не так. Я знал об этом, но при этом в голове… хаос. Торнадо. Тасманский дьявол, не замечающий никаких деталей. В такие моменты… я чувствую себя ужасно неловко. И глупо. И сейчас немного, из-за того, что рассказываю всё это. — Женька запрокидывает стакан и крупными глотками осушает его. Я незамедлительно наполняю, не позволяя больше трёх секунд пребывать пустым. Первая бутылка легчает. — И ты достиг своего просветления? — Активно слушая, не особо завораживаюсь бытийным сюжетом, вовсе не пью – исправляю ситуацию. — Дзэна? Верха буддизма? Можно уже ставить золотую статую? чтобы тебе пузо тёрли, голову? Утыкаясь лбом в колени, Женя чистым смехом оценивает. На слух отлитый звук ложится плавно, заманивает слышать и слушать, до полного упоения. Впервые имею возможность оценить его голос в таком эффектном проявлении – мне не просто нравится, я по-настоящему тащусь с этой наивной мелодии и безупречной веры. Настолько засматриваюсь, что не пью, не моргаю, только удерживаю склонённой в его сторону голову и наслаждаюсь настолько, что губы пересыхают. — Нет, не достиг. — Выныривает головой, с остатками смеха продолжая: — Ты и сам видел. Не получается. Дышать правильно научился, а тело будто отторгает идею о спокойной жизни. — Так может тебе и нахрен не нужно это спокойствие, если за три года ничего не приелось и не прижилось? Сильно удивляясь и абсолютно не поддаваясь ко мне, Женька затихает. Болтовня телевизора постепенно становится громче. Пульт от него никто не трогал, никто не игрался с громкостями и никакие частоты с других этажей уже давно не могут изменить ситуацию. Совместная живая тишина между нами длится, не предлагая заканчиваться, уговаривая намертво запомнить состояние ожидания ответа, который чётко и в мыслимом контексте был запомнен. — Я не знаю. — Выбирается на свет из-под земли зарытая усталость, а подрагивающая рука со стаканом на автомате подводит медовуху к губам. — Я хочу это спокойствие. Оно мне нужно. Но… оно не идёт ко мне. Я остаюсь на своём, не произнося вслух. По моей реакции Женька мог понять, что я не давлю на него с убеждением занять мою позицию, но при этом не делаю ничего хвалебного, чтобы перетянуть к себе. Он запутан. Периодично кидает на меня взгляды, а я подвисаю на киноленте, пропуская весь её материал и работу сценаристов, режиссёров, операторов, актёров и других многочисленных задействованных лиц, до которых мне никогда не будет хватать интереса. Бутыль заканчивается. Открываю вторую, наливаю обоим, не спрашивая ни о вкусе, ни о впечатлениях. Мелькающий и гремящий ящик изводит. — Тебе не надоело? — спрашиваю и отключаю звук. Тишина западет в голову, оглушая. — Надоело. — Сходимся. — Тогда включу какое-нибудь попсовое дерьмо. Поднимаюсь, зеваю и подкашиваюсь. Градус ударяет в голову. Прелесть медовухи в том, что ею можно обдолбаться, а озарение придёт далеко после и наповал. Но я себе трезвым или понимающим ещё нужен. В слабом отклике света с экрана ищу колонку. Создаю беспорядок, скидываю пару тетрадок, ручек и вспоминаю, что она на полке. Нахожу без проблем, захватываю и мелкую обшарпанную коробку. Включаю, соединяю и воспроизвожу. «Little Big» не тянет на обещанное попсовое дерьмо. Сажусь перед Денисовым и жду, когда прекратится лёгкое головокружение. — Есть, охренеть как круто, карты. И ты никогда не угадаешь, что я предложу, — со всем возможно собранным из ленивых областей мозга сарказмом тщательно выговариваю я, чувствуя в теле вялое расслабление от алкашки. — Сыграть? — Поглядите, он ещё и не уверен! — Да-а. — Блять, меня слишком разнесло, но, вопреки логике, я отпиваю дополнительно, ища силы. — Но не карточный домик выстраивать, — в подтверждение своих слов, я рассыпаю карты. С трудом собираю. Женька не вмешивается, будто всё беспокойство как электричество в доме единственным рычагом отключили. С увлечением я щёлкаю перед его глазами – не шелохнулся даже, но тяжело поднял голову. Его тоже взяло – щёки покраснели, как и кончики ушей. — И не в туалет проваливаться, — продолжаю список, тасуя, — и не на раздевание. Не разденусь. Женька отвечает слабыми натужными как его открывающаяся дверь кивками, изредка поправляя чёлку, забывая, в какую сторону сместить волосы, и настраиваясь на карты в моих руках, словно в любой момент они могут исчезнуть. Такое возможно в том случае, если я отвлекусь, и все они, как один, сыпанутся водопадом на пол, выскальзывая из пальцев. — В пьяницу. Дурак слишком сложно. — Но я не хочу слишком просто: — На желание. — Для мотивации и азарта. — На какое? — Сразу запереживал за тушку свою нетрезвую. Я пьяно ухмыляюсь левым краем, раздавая карты. — Такое же лёгкое и простое как моё мировоззрение. Типа как прокукарекать. Или отжаться. С таким раскладом Женя соглашается без проблем. Производя очередное ненужное болтание головой, он собирает карты. Вот тебе и смутное, нелепое и невинное желание для подобающего мальчика. Мы приступаем. — Хули ты так быстро проиграл? Руки Жени оказываются пустыми за считанные секунды. — Карты так выпали, — тихо отвечает, надувая губы. Видимо, сам не рассчитывал на проигрыш. — Ну, раз выиграл всё равно я… то, чего бы такого сделать? — Женя не даёт предложений, отсиживаясь как наказанный. — О! Придумал. Сейчас. — Встаю, отшатываюсь, держусь за край стола. Когда восстанавливаюсь, снимаю – на самом деле воюю, долго и важно, пьяно и бесцельно, – с полки подвеску, с неполноценным, выходящим за рамки треугольником. Заваливаюсь напротив снова и показываю непонимающим и опьянённым глазам. — За отведённое время ты должен угадать, что за группа. — Линкин парк, — не сомневаясь, он говорит, много кивая головой. Строю недовольство. — Ты нарушил правило – я ещё не начал считать. — Извиняюсь, — Женя быстро соглашается, переглядываясь со мной и подвеской. — Принимаю, — в доску и безумно отпускаю. — Развернись. — Попутно кручу рукой. — Зачем? — Проскальзывает подозрение, за ним мимолётная трезвость. Щепотка страха. — Надену на тебя. — Я… и сам могу. — Неуверенно улыбается, не находя времени на избрание подходящей эмоциональной кандидатуры. — За проигрыш, — растягиваю я, без вопросов убеждая Денисова. Податливый. Он аккуратно оборачивается ко мне спиной. Плечи поднимаются будто для защиты и отражения атак позади. Вслух отсмеиваюсь и подползаю, оставляя расстояние. Передумываю, вплотную приближаясь, сохраняю минимальное количество воздуха между нашими телами. Не касаясь Женьки, перевожу руки вперёд, маяча цепочкой перед ним. Располагаю концы по обеим рукам, настырно прощупываю их, завожу за шею, к себе. Мои пальцы редко и мелко дрожат над кожей, медленно покрывающейся мурашками. Не действую, исследуя мнящий и открытый передо мной участок тела. В него хочется впиться с силой, прокусить зубами, оставить кровавый след, ощутить металл во рту и прильнуть губами, целуя, всасывая и осушая. Я безоценочно поддаюсь влечению, сглатывая полужидкую слюну, и ближусь, замирая в паре тщедушных миллиметров. Горячие вздохи с моих губ падают прямо на него. Он чувствует, я знаю, но не отвечает. Отстраняюсь, фокусируясь на мелочах. Не с первого раза соединяю их: где я оказываюсь косым, где свет картины неожиданно погружается во тьму. Стряхиваю жар и резко кладу руки на его плечи. Реакция мгновенна – Женька валится вперёд, разворачиваясь и повышая голос для убедительности: — Не надо трогать… меня. — Поджимает губы, а рука ухватывается за шею, медленно переползая на плечо. — Это шоковая терапия, — умно выкручиваюсь я. — Если боишься что-то сделать, надо брать и делать. Точно так же как бежать не «от», а «к». — Я не давал своего согласия. — Когда ты сам меня обнял, я подумал, что уже прошло. — Припоминается внезапный момент, где изящные руки с ушедшей из тела силой прижимаются к спине, а лицо утыкается в ключицу, откуда я прекрасно слышу его дыхание. Как сейчас. — Это… — Женька сразу захлёбывается воздухом, будто я выдал его тайну, да пострашнее этой. — Это вышло спонтанно. Импульсивно. — Он уже готов во всех грехах человечества покаяться. — И ты сожалеешь об этом? Я вот вообще нет. Ни о чём. И с этим надменным превосходством я сморю на всего такого уязвимого и беззащитного Женю, думая, что с ним точно так же, как тогда, можно сделать всё, что угодно, но ничего не представляю, видя его перед собой, ощущая в обоюдном настоящем – желающего отвернуться, убежать от ответа, от глаз, от недешёвого внимания. Он молчит долго, под конец отвечая: — Нет.