Падла

— Я не буду тебя трогать, — мигом отвечаю. — Не мог подумать, что это серьёзно. Настолько. И затянется. — Я тоже не думал. — Будешь валяться? — Приголубливаю медовуху без надзора за Жениной порцией. — Не буду, — бурчит под нос, возвращаясь в сидячее положение и слабо касаясь своего виска. Карты остаются на полу, а я спиной опираюсь на кровать. Женя подбирается, садится рядом. Я, не поворачивая головы, почти цепляюсь за край его джемпера. — Ты же сказал, что не будешь! — Мог бы он отскочить, отскочил бы как попрыгун, а так, в условиях вялой подвижности и уже нетрезвого ума, он пытается вытянуться в сторону от меня. — Я думал, ты не заметишь. — Широко улыбаюсь и смеюсь, обнаруживая, что стакан пуст. — Как же… — К моему удивлению, он дуется. Отыскиваю бутылку. Раскручиваю, наклоняю. Алкогольный квас течёт прямиком в стекло. — Налей мне, — с долей упорства произносит Женя, вытянув руку. На колкий комментарий не хватает сноровки. На прошение отвечаю действием, в котором вторая бутылка оказывается опустевшей. — А Вы падки на алкоголь, Денисов, — пьяно отшучиваюсь я, с трудом вытягивая третьего претендента. — Ты больше меня выпил. — И тут его не переубедить. Меня, однако, тоже. Время идёт, как ритмичная музыка из трухлявой колонки. Медовуха усиливает свои сочные воздействия, и мне элементарно трудно становится поворачиваться, дискутировать, наливать. Меня плющит, пока в комнате скапливаются волшебные алкалоиды, сгущенными парами пролетая над головой, запутавшись в волосах и одежде. Свет периодично выбивает по глазам хоумраны, Женька полностью одобряет моё желание выключить наконец источник зрительных бед. С одним нажатием кнопки мы погружаемся в темень, достаточную, чтобы начать паниковать – плотные шторы. Но ни я, ни Денисов не поддаёмся детскому страху темноты. Тем более нас охраняет – а что, собственно говоря, сейчас играет? Прислушиваюсь. Голос единой лентой течёт, я не разбираю слов, воплощающих собой что-то позитивное и приподнятое. Я понимаю, музыка звучит такая. Слова отсутствуют. Прикидывая, каким по счёту может быть единственный и незаменимый стакан, я чувствую, как тяжелеет на плече, а чужие волосы щекочут шею. Женя немного дрожит. — В туалет хочешь? — Руке лениво поднять пойло. — Нет, — совсем рядом разносится его мягкий голос. — То есть я могу тебя трогать? — И вот та же рука наготове. — Нет, — повторяет той же интонацией. — Бесчестно. — Она отступает, не переча, несоизмеримо громко валясь на пол, потерпев грандиозное поражение. — Я знаю. И… я хочу, — парень критично близко. Если бы тело могло, оно бы отозвалось нужным образом, но, вместо того, даёт мне жалкие неудовлетворённые сигналы и чуждые бессовестные толчки, которые надменно залипают в мозгу. — Чтобы ты тоже говорил. — Ты о чём? — В стельку, выносите меня. — О том, что говорю я. А я не хочу быть одним. Кто говорит. — Слишком много повторяет и делает пауз. — А тебе что-то интересно? — Ну… было. Что-то. Я забыл. — Значит, нет. — Хихикаю я, не отдавая отчёта. — Нет. Было, просто вылетело, — решительно оправдывается, не подбирая аргументов. — Да не старайся. — Я вспомню. — Могу помочь. Например, с какой стати я такой охуенный? Женя в отрытую смеётся, не прикрывая губ. — Или не считаешь меня таким? — Если обобщить моё впечатление о тебе, то считаю. — А какое оно – твоё впечатление обо мне? — протягиваю длинно и лениво. — Не созревшее до конца. — Ему не нужно время на обдумывание. — Ты… хороший, — он безобидно усмехается, будто понимает всю абсурдность, — и горячий. И пьяный. Я всегда думал, что люди, как ты, неблизкие и недоступные. А оказалось наоборот – ты отзывчивый. Близкий. Контактный. Прошаренный в том, что нравится мне, — выделяет особой радостью. — Но при этом ужасно… дерзкий. Сумасбродный. И непонятный мне. И перечащий мне. Это жестоко. — Нетрезво лепечет, ёрзая рядом. С чем-то я согласен, с другим – нет, никак, потому что оно ни в коем разе не обо мне. Однако Женька не знает, тупо не представляет, кто я такой, и тешится, что «узнал» поближе далёкого одноклассника, не с самой правдивой стороны, скорее, со лживой на девяносто, а то и девяносто пять процентов. Но с его сказочных представлений обо мне проблеваться не тянет. Подобные выражения обычно пропитаны до безобразия тонной сахара, но, сейчас, они слегка напудрены сахарным песком, который придаёт недостающую в жизни и с людьми сладость – готов поклясться, такое мне никогда не было по вкусу, но сейчас – оно в самый раз. — У тебя какое мнение… обо мне? — произносит тише, словно боится услышать ответ. Не сказануть бы самому на обдолбанную голову и пониженный контроль за всем происходящим разом. Несколько красочных слов возникает в голове: мягкий, податливый, красивый, изувеченный, но их я не осмеливаюсь озвучивать. Воображая, что занят мыслительным анализом, а после и синтезом, я прижимаю стакан к губам, отпивая медовуху, затем воздух. Эти чёртовы слова не заменяются, не находят безвредных синонимов, которые с лихвой перекрыли бы первоначальное значение. Я не знаю, что сказать. — Эм, — я в очень редких случаях заминаюсь, тут с лёгкой руки списываю на алкоголь в крови. — Навряд ли я скажу что-то конкретное, — протираю глаза, натягивая кожу, — мне лишь понятно, что ты, — «мелкий, оставленный, забытый», — ответственный сын своих родителей. Тебе небезразлично будущее – тупую домашку умудряешься без проблем делать. Ты волнуешься о родителях, — но не меньше, чем о себе, — пожалуй, о многих людях ты беспокоишься – как обо мне. Даже если то привычка. Ты предельно честен – если не во всём, то во многом. И ты не скрываешь до конца своих чувств. Хотя в тебе мне не нравятся все эти «спасибо» и «извини» – они меня буквально заваливают, как только ты открываешь рот, — фраза выходит недовольной. Не успеваю исправиться и совершаю ещё одну ошибку: — Это, конечно, не значит, что все твои слова мигом принижаются – ни в коем разе. — Я делаю глубочайший вздох, не контролируя поток мыслей через язык: — Но твои глаза намного лучше их. — Умолкаю. И ведь не предложением раньше или позже. При чём тут его ебучие синие глаза? Меня занесло – я далеко ушёл за финишную черту, игнорируя красные флаги. Ответа не следует. Я, по всей видимости, прохожу испытание и имею право вздохнуть спокойно, если бы оно не обзавелось молчаливым продолжением: мгновение и на ладонь падает капля, которая стекает по коже, будто её подгоняют незавершённые дела на том свете. Не составляет труда понять, что с Денисова. Снова попадает на руку, за воротник, на кожу. Голова слабо вертится, создавая проблемы волосами, подтягивается рука, сметающая слёзы, а голос пропадает. Отрезвев на секунду, я ожидаю, как прямо сейчас он скажет: «Извини». Затем ещё раз, и ещё, потихоньку начиная умолять. В темноте я смотрю на него, не моргая, будто животное заприметившее жертву и решающее, станет ли она полуденным обедом, оправдает ли себя в качестве еды и продукта насыщения, сделает ли всё, чтобы ему стало проще. И мне. Чтобы я мог делать то, что пожелаю и как угодно, и где захочу. При любых возможных сопутствующих обстоятельствах. — Я… такой слабый, — тонко роняет Женька, разбивая мои мысли, как собранный треугольник из бильярдных шаров. Он ноет в плечо, расслабленно откинув конечности и мотая головой, упираясь лбом. — Решил так из-за того, что ноешь? Ну… бля, подумаешь. Ты так чувства выражаешь. Не уголовно-наказуемо. Не парься. — Слетевшие настройки отняли остатки обдуманности и разноплановости (сложное слово). — Я не из-за этого. — Из него и вытягивать не надо. Да и не могу, в принципе. — А из-за того, что… они. Я, пожалуй, — обрывая, Денисов отлипает от плеча. Я едва цепляюсь за него взором, повернув голову. Он точно так же едва ли держится на разогнутых ногах. Шатается. Мотается телом плавно в стороны, стараясь не уронить стакан в руке. Не поднимаюсь за ним. — Пойду. А… — Берётся за голову, тщательно пытаясь привести речь в норму – не выйдет, мне-то известно. — А то расскажу, чего не надо. — Почему? — пьяно спрашиваю я, концентрируясь на плавающем лице, которое вдобавок само по себе двигается. — Потому что могу рассказать. — Он шумно переводит дыхание, сделав шаг – ой как зря, – ибо почти теряет равновесие, но невероятным приёмом, возможно, из йоги, остаётся на ногах. — Тогда расскажи. — Просто и примитивно. — Не хочу. — Но ты ведь можешь. — Я путаюсь в мыслях, в словах, в движениях. Его и своих. Секунду назад всё было прекрасно. — Да… могу, но не хочу. И хочу, но не могу. — Он растирает слёзы и сопли по лицу, чуть ли не выплёскивая медовуху. — Ты чё такой непростой, — вопрос и утверждение в одном, как все буквы, будто в окрошке, осталось долить минералки – допиваю остатки. Откидываю стакан, он не разбивается, и резким движением поднимаюсь на ноги, чем удивляю себя и его, вроде именно то выражение: нелегко понять в ночи и пьяном состоянии. Ставлю десять баллов на то, что из-за второго. — А с этим нельзя просто. — Кто сказал? — такого напора я не ожидал. Жене необходимо время на раздумье. Я – ебучий победитель. — Я. Сказал. — Его руки слабнут, особенно та, которая занята – уже нет, что было, вылилось на пол. Он не обращает внимания. — Тогда я говорю, что «просто». И не попрёшь. — Он слушает – не прёт. Недостаточно. — И рассказывай. Что там приклю… — Не буду, — нагло и дерзко перечит. Если бы я мог увидеть его глаза. Сейчас. Слезливые и красные или белые, отстаивающие своё право на неразглашение частных данных… Похуй, просто хочу увидеть, взирать на них и облизываться. Соображаю: выключатель далеко, пульт от телека на полу, если потянусь за ним, затем не встану, шторы – тоже невъебенно далеко. Один Денисов близко. На вытянутой руке. Он и ворвавшаяся хлопками музыка. — Но будешь реветь? — Я не нахожу ничего лучше – отвечаю. — Буду. И что? Что с того? Мне только это по силам. Я вижу его насмехающуюся над хозяином улыбку, которой самой не в мочь взять ситуацию под контроль и дать направление текущим с глаз эмоциям. Слабо очерченный силуэт словно танцует, неряшливо извиваясь в опьянении. — Не только это, — слезливо исправляет он. — Но не сейчас. — Женя смыкает губы, прикусывая их изнутри. Мне нужно больше. Поэтому я двигаюсь, к нему. Чисто физическое состояние не позволяет ему адекватно реагировать: вместо того, чтобы отступить, его тянет на пол. Перехватываю за плечи. Он понимает, но не отторгает. Из-за алкоголя его восприятие потупилось – прямиком в кассу. — Что? — боязливо кривит лицо Женя, не вырываясь, не сопротивляясь, смотря на меня расширенными зрачками – их только я и видел. — Не молчи, пожалуйста. — Его страх растёт, подпитываемый моим бездействием. Я понимаю, дело как тогда: Ель приказал ему молчать, и мы не должны были разговаривать, и не разговаривали. Есть два пути: закончить начатое либо прерваться. Я не знаю, чего хочет мой пьяный мозг. Не его слёз – их дохера. Пацаны столько не плачут. Мерзко. Жаль, это слово неприменимо к Денисову. Я не могу их увязать меж собой. Перемещаю ладони прямиком на его мокрые щёки. Женя отлично понимает, что ему не отвертеться. В глазах сумасбродно играет паника, пока я стеклянно смотрю в утягивающую бездну. Тут не остановится. Прижимаю его тело к себе, будто обнимая (может, и обнимая) и ненароком касаясь губами его головы сквозь волосы, ярко отдающие мятным запахом. Его уши горят, когда мои пальцы, теряясь в пространстве, исследуют пути отступления и облапывают их, тщательно выискивая впадины и гладкие изгибы. Погладив шею, руки замыкаются на плечах. Он ниже меня на несколько сантиметров, но таких, что его макушка оказывается на уровне моих глаз. Его тело не худее моего, но настолько слабее. Про внешность мне уточнить нечего – оба хороши. Накреняясь к кровати, тяну за собой Денисова. Мы мягко приземляемся. Я не спешу отпускать его, вдыхая запах знакомого шампуня и всё так же касаясь его губами. Я слишком пьян и устал, чтобы делать с ним что-то извращённое и не поддающееся объяснению. Ещё не время. Я стискиваю его. — Ты горячий, — шепчет Женя, не отрываясь от груди. Сквозь одежду я ощущаю то же самое. — Как и ты, — проговариваю и закрываю глаза, не напрягая рук. Тех самых рук, пальцы которых вечно живут зимой.