Падла

Музыка тянется по комнате, уходя в никуда тогда, когда телефон разряжается. Я не сплю с закрытыми глазами, слушаю, что не говорит тишина, и Денисов с ней за компанию, потому что он тоже не спит, но не вертится в протест, просто реагирует на меня, моё присутствие, мою близость. Когда он становится чуть ближе, я понимаю, как рубит сон – наповал. Я отказываюсь от его приглашения в страну сновидений, но он лестно манит за собой, используя просторечные уговоры и смешки надо мной. А я просто-напросто не хочу терять ощущение чужого тела в своих руках, живого и нежного, трепетного и тревожного, которым я овладел без труда. Мы овладели. Которое мало чего понимает по самой сути. Которому нужно мало, слишком и чрезмерно, паскудно мало для жизни в своём неделовитом мире. Как бы сильно я не цеплялся за существительные и прилагательные, усталость подавляет, и мне приходится отступить, напоследок ещё раз прижимая Денисова к себе.

***

Утро, или день, наступает мгновенно, пробиваясь солнечными лучами сквозь неприкрытые зазоры между гардиной и потолком. Их хватает, чтобы осветить комнату, открыть её передо мной. Я прихожу в себя. И помню всё до мельчайшей детали, потому нисколько не удивлён мирно сопящему под моим боком Денисову, который по-младенчески поджал к груди ноги вместе с почти сомкнутыми руками. Он выглядит невинно. Беспечно. Будто в его голове нет аморальных представлений. Которые свершились с ним. Хватает неприятное чувство, словно мне и не хотелось приплетать подобных мыслей к нему, что ничего не знаю и не слыхивал. Отодвигаюсь, не отрывая тушу от постели и ощущая провисшей ногой край. Останавливаюсь, дыша в ткань, сильно моргая и снова смотря на Женьку. Он по-прежнему спит. И какие сны могут видеться отличникам и агакующим ученикам? Ему, по-любому, другие. Резким порывом накрывает белоснежная лавина, превращающаяся в бушующее море. Мне становится дурно. Бросает в холод, дрожь, кожа под одеждой покрывается бесючими множественными мурашками, которые не уходят тогда, когда прошу я, когда я растираю кожу, пытаясь согреться. Бесполезно и тщетно. Я опять гляжу на Денисова. Его синие глаза тоже смотрят на меня. — Доброе утро, — говорит он, а я, непонятно зачем, отползаю. За край. И валюсь на пол, не воспринимая или пропуская столкновение. — Марк? — зовёт. Всё кажется отдалённым, неблизким, закинутым на соседнюю планету: моё тело, его голос, кровать, потолок и пол. Я будто оказываюсь в другой вселенной с новым законами физики, химии и биологии, предписанных неизвестным мне уставом для окружающего мира, которого я не понимаю, с которым не познакомился, который такой чуждый и неопределённый в моих глазах. Я не пытаюсь встать, пялюсь в потолок, не чувствую боль и задумываюсь: «Сколько времени?». Ответ очевиден – утреннюю порцию я не удосужился проводить в назначенное время. Стараюсь оправиться, принудить себя к действию – не выходит. Хочу лежать пластом и всё. — Сильно ударился? — А вот Женька показывает себя фруктом другого семейства: с трудом и не отставшим сном доползает до меня по кровати. — Нет, — глухо отзываюсь я, приковываясь глазами к нему: правая часть лица награждена памятными следами, однако, взгляд трезв и здоров. Среди прочих впадин едва нахожу почти зажившую царапину от Елевского ножа. — Будешь лежать? — Пока да. Он тоже прилёг. Сначала спрятав глаза, а потом показав их вновь. Либо алкоголь не выветрился из меня или него, либо даже Денисов обладает игривыми эмоциями. Он смущается, избирает объектом внимания мой шкаф. Ласковый – подобное слово приходит на ум, и я смеюсь, негромко, отсмеиваюсь и оставляю улыбку. Что это со мной? Мягкотелым таким стал – ещё и не понимаю, мерзко мне или просто неприятно. Хочу быть таким или нет. Рывком поднимаюсь, захватывая с собой шум. Женя следит за мной, мало вдумывается. В глазах вижу, как ему не в кайф самому напрягаться и делать что-либо. Обхожу кровать и наступаю на холодную коричневую лужу, рядом валяется стакан. — Блять, — в привычке ругаюсь, отряхивая ногу и выпутываясь из желания дрыхнуть до вечера – выпил бы таблетки и завалился дальше, а теперь я проснулся, с концами, чтоб их. — Что такое? — наспех пропел волнующийся голосок. Кажется, он понимает. — Ну, ты же вчера стакан уронил, вот я и вляпался, — беззлобно с хитрецой проговариваю, отмечая изменения на светлом лице. — А, — тут же зашевелился, прямо как тогда, когда искал, что надеть, — я приберу. Сейчас. — Выползло наружу его паническое-Я, которое придавило своим немалым весом умиротворение и уверилось в том, что за неисполнение последует наказание. — Не мельтеши. — Останавливаю тем, что предполагаю коснуться – на деле, играясь со знакомыми и прочитанными, уяснёнными правилами. Поддаётся, но в глазах по-прежнему бурная суматоха, которую не разгонят обычные слова. А мои слова по определению необычные: — Ты до сих пор, даже сегодня, в утро воскресенья, гость на хате, а все убытки моей квартиры вследствие нашей нищенской бухаловки за мной. — Женя озадаченно моргает. — Я сам уберу, не парься. — Но... — Без «но», — проговариваю рукой, дразня его и чуть ли не вставляя Елевское «дорогой», но вовремя одёргиваю себя. Охуеваю с не произошедшего действия – нелепость. — Отлёживайся, — диктую и забираю лекарства. На кухне махом выпиваю, не соблюдая единицы времени. К своему удивлению, нахожу тряпку, которой укрываю мокрый пол, не норовя им заниматься. Попутно собираю стаканы и бутылки, Женька с кровати, сидя смирно и отчётливо напряжённо, блюдит внимательнейший образом за мной. Словно ждёт команды. Как собака. Щенок или подросток. Только глаза не столь доверительные и слепые. — Пол помыть хочешь? — полусерьёзно интересуюсь я, на что Женя с секунды две уделяет размышлениям: — Если понадобится. — Всё равно запинается между словами. — Когда-нибудь позволю тебе. — Смеюсь. — Л-ладно, — бурчит, подбиваясь под себя – какой же он странный, но мне от того лучше, лишний стимул раскрепощать его. В голове опять возникает тот вечер, а именно – его оголённое тело, часть, но тем не менее: обнажённая поясница, дрожащие бледные бёдра, край мошонки, худая, но упругая и объёмистая задница, в которой тесно и жарко, в которую хотелось вдолбиться глубже, дольше и жёстче, может быть, свободнее, но я не уверен, мне полюбилось то сопротивление – мотивация прикладывать больше сил и стараний для получения ответа на мои движения, с ним я понимал, что не зря тружусь, что он всё чувствует, воспринимает, ощущает всего меня, не только снаружи – прикосновением рук, но и изнутри – моим ноющим нутром и дикими порывами. Я бы хотел как-нибудь ещё обыграть ту ситуацию. Например, оставить собственный след, Ель ведь обставил меня. Я бы мог примитивно и шаблонно, конечно, но с манящим притяжением укусить за видимый мне участок кожи: сбоку, над копчиком, за ягодицу или в бедро. Вернувшиеся представления завораживают теплом. Затем сильным холодом. — Ты хорошо себя чувствуешь? — спрашивает Женя, смотря в упор. — Да, а что? — Ты покраснел. А я подумал о… ну, ВСД, которое. — Опять мешкает. — Всё в поряде. — Верит на слово. Вставший хуй было бы сложнее объяснить. Пожалуй, не стоит мне увлекаться воображением. При нём, хотя бы. Пока не пройдёт. Окончательно. Домываю кружки и решаю, не стоит. — Ты прирос к моей кровати, что ли? — Пока я мотался туда-сюда, он не сдвинулся ни на миллиметр. — Я не знаю, куда деть себя. Тоже верно. Делать у меня без еды, кина, бухла и распутных мыслей толком нечего. — Прими душ. — Пожимаю плечами, додумываясь открыть окно – комнату проветрить всё же надо. — А можно? — Конечно. Мне же надо тебя куда-то сбагрить, чтобы ты не видел, как я полы мою. — Женька не понимает. — Это несерьёзно. От тебя наверняка, как и от меня, сейчас несёт невесть чем, а с таким запашком не то что домой сунуться неудобно, на улице всё почувствуют. — Правда? — к слову, сильно удивляется, раскрывая послушные зенки. — Относительно. — Ухмыляюсь я. Он – невежда. — Каким полотенцем можно будет воспользоваться? — Любым, которое найдёшь. — Так не пойдёт, — настоятельно. Женька становится несуразно определённым в моей голове, давая подкормку и часть себя. Делится. Видимо, у него действительно хорошее и закреплённое мнение обо мне. Прекрасно. Не улыбаюсь факту, хотя такое обычно и происходило. — Найду, — без эмоций отвечаю, отходя в комнату. Пробухаться, изначально, было клёвой идеей, но сейчас она кажется неудачной. Нет, возможно, провальной, неудавшейся. Не такой, какой её видел я. А какой я её видел? Тоже верно, не потрудился представить. Но точно не той, которой она стоит передо мной, – одни чувства кругом витают, как и остатки медовухи. Единственное, что я узнал наверняка, что результат мне не по нраву. — Держи. — Одалживаю предмет быта и замечаю за собой – я уже сам нихуя не прячу, либо показываю не то, что хотел бы. — Спасибо. — Он улыбается, не боится изучать меня и не понимать моё запущенное выражение. — Марк? — В голове каша, — беспечно кидаю, не настраиваясь. — Я… останусь наедине? — тихо проговаривает, а я вспоминаю, чего мы стоим в ванной. — А я думал, такие кадры будут. — Представляю голого Денисова, и отпускает. Я лукаво улыбаюсь. — У тебя телефон разрядился, — совершенно спокойно отвечает, прижимая белую тряпку. — Тоже верно. Пока Женька занят своим телом, я занимаю себя комнатой: дотираю тряпкой место разлива, кидаю её на батарею, застилаю кровать и ставлю телефон на подпитку – собственно, я справляюсь быстро. Завариваю крепкий чай и им пытаюсь пробудить себя. Ни одной чистой мысли в голове. Всё слишком однообразно и одноступенчато – я кружусь вокруг Денисова, как тупой мотыль у фонаря. Что меня привлекает и держит? Второй раз? Только я не чувствую, что хочу его совершить – совсем не манит. Меня заполоняет нечто инородное – иноязычное, и оно перевешивает всё, что было во мне. Оно поглощает как чёртово виденное мною бушующее и штормовое море или сковывающая в холоде и давлении лавина, но теперь не я топлю, будучи сверху и наблюдая за порядком, я становлюсь жертвой невидимых рук и барахтаюсь, в надежде не отхлёбывать в лёгкие ужасающего холода воды. Глотаю горячую жидкость, обжигая язык и опаляя глотку, разбирая лицо за границей воды, чьё тело собирается убить моё. Невыносимо. — Марк, — и снова твёрдая интонация касается уха. Впервые на моих глазах его чёлка не падает на лицо, а прилежно держится с остальными мокрыми волосами, полностью открывая, кажется, более светлое лицо и более тёмные живописные глаза. Разморившись под температурой, его щёки и нос покрыты румянцем, контрастируя с белоснежными белками, полотенцем на плечах и чёрным джемпером. Я пялюсь, как Ель, не моргая, не желая упустить, словно боюсь, хотя бы один скрытый от меня фрагмент. Женя чувствует неловкость, тупит взгляд, шарится по карманам и опять смотрит на меня, сильнее раскрасневшись. — Вот. Твоё же. — Он учтиво протягивает подвеску LP. — Оставь себе. — Я, как бы странно это ни было, наслаждаюсь Женей, его присутствием, эмоциями и детскими чувствами. — Дарю. Помочь надеть? — Нет, спасибо. Я сам справлюсь. — Он не теряет самообладания. — Слушай, — отвлёк от очередного разогревающего глотка, — ты помнишь всё, что было вчера? — Естественно. Мы ведь не ужирались до потери сознания и водкой палёной не травились. А что? Вспомнил, как хотел мне что-то рассказать и мог, но, как ты говорил? не хотел и не мог? — Я не удерживаюсь и смеюсь возникшей парадоксальности, но вмешивается мысль, что своей реакцией я проявляю в некоторой степени глумление над парнем, что, в свою очередь, не вписывается в мой образ, с которым он познакомился, поэтому на лице я оставляю добропорядочное выражение и подобную улыбку. — Это… я тоже помню. Но хочу спросить про другое. — Ну давай. Дерзай и пробуй. — Я отставляю кружку, всем телом обращаясь к Жене и вопрошая такими же ребяческими глазами. Я заинтересован. Похоже, достаточно сильно. Понял ли он что-нибудь? Наверняка нет. — Почему ты, — он устойчиво дышит, метается, успокаивается, — сказал про глаза? — Женя окончательно смутился. Впервые, стало быть, от парня такие слова прилетают. В общем-то, я тоже не ожидал, что сказану. — Потому что они мне нравятся, — не теряя весёлого и подвыпившего как вчера настроя, я слёту отвечаю. — Синие глаза всегда привлекают внимание, когда обладают занимательным оттенком, что ты сразу понимаешь, какого цвета глаза смотрят на тебя. Тем более, у тебя, — я думаю, стоит ли упоминать, но терять нечего в любом случае, — абсолютно белые белки – такое я вижу впервые. Подкупает. — П-понятно, спасибо, — парень снова зажимается – блять, что я делаю такого? — Я тебя смущаю, да? — Немного. — И как ощущения? — быстро лезу, чтобы не окунаться в другие мерзкие мысли. Вопрос вводит в ступор. Женя не знает ни как смотреть, ни что говорить. Он в лёгкой мере шокирован. — Как при обычном смущении… — Хочется провалиться сквозь землю? — Нет. Просто лицо горит и не тянет смотреть на человека. — Ты и так нечасто удостаиваешь меня долгим взглядом. — Это уже чисто индивидуальное. — В свою защиту Женька поднимает руки на уровень груди, ладонями ко мне. На правой болтается подвеска, будто маятник ровно раскачиваясь из стороны в сторону. Я падаю в скуку. — Может, расскажешь? — на издыхании произношу я, придавая голосу и желание, и осторожность. Женя не понимает, чем он может поделиться. — Что сделали «они»? Самостоятельно он находит ответ, но, взамен, теряет свет в глазах. Поникает. Пропадает. Угасает. Бледнеет кожей и утрачивает румянец. Перемена свершается мгновенно. — Нет. Я не хочу об этом говорить. Совсем. — То есть на сто процентов – не хочу, но могу? Запоздало: — Да, — потому что он сомневается. — Ну и пусть. Я уверен, Женька сам расколется. Просто, без оснований, уверен, что в ближайшее время он приползёт ко мне со своим и, есть такое, моим любимым слезливым выражением и будет реветь, и рассказывать взахлёб. Я чувствую. Блять, сколько во мне самоуверенности. Неудивительно, что Ель испытывает потребность временами подщекотить мои нервы. Но сейчас – эта уверенность слишком избирательна, она не носит целостный и непрерывный характер. Она обделяет детали моего бытия. Из-за Денисова. Всё внимание на нём. Но временно. Отпустит. Мы в приятной компании друг друга выпиваем чай. Мои родители не предстают перед Женькой. Провести его я без вопросов соглашаюсь, ранее решив, что так и поступлю. Не пускать же его, мальчика одинокого и боязливого, на самотёк. Сегодня он соглашается на автобус, на остановке обнаруживает отсутствие денег. Не даю его панике перекрыть разумность, договаривая, раз такой исполнительный и должностной: «Потом отдашь». Его это облагоразумивает. Не обходится без совестливого слова-паразита. Из прибывшего автобуса массой выгружается народ. Женька, не желая натыкаться на людей, отступает и спиной сталкивается со мной. Выдавливает: «Извини», но не убегает, не одёргивается. — Ого, — говорю я. Прогресс. Или дело в разделяющей нас одежде? Свободные места разбирают, оставляя галёрку. Я пролезаю, Денисов остаётся на ногах, прижавших к поручню напротив меня. Вопрос не задаю, доставая деньги. Машина трогается, Женька крепче ухватывается за железку, чтобы не качаться и не разъезжать по автобусу своей неустойчивой фигурой. Взгляд прямолинейно направлен вниз, но не в кроссовки. Пытаюсь проследить. Он смотрит между моих ног, на сложенные в замок руки. Кондукторша подходит с непониманием взирая на Женю. — За двоих. — Протягиваю купюру и оставляю руку на перекладине, ожидая, пока та нароет сдачу. Синие глаза изменяют положение. А их обладателю прекрасно известно, что я всё вижу. Что у него такого изощрённого на уме? Кидаю сдачу в карман и возвращаю руку, рядом с Жениной, но не прижимаюсь. Он размышляет. Одну остановку, вторую. На светофоре, когда движение пропадает, Женька показывает телом, что готов, глубоким вздохом, и отрывает правую руку, ладонью без страха либо с мелочной каплей того накрывая мою, разделяя тщетное тепло и согревая им. Мужик слева охуевает, замечая, отодвигается, будто расстояние спасёт его от придуманной им же болезни, а Женька не видит, перед ним только он сам, который откинул страх, который поборол себя, который нашёл в себе силы на что-то большее и реализовал это, достигнув результата. Решив проверить его, я поднимаю левую руку и задерживаю её над ним. Женя снова думает, автобус не доходит до остановки, и кивает. Он почти вздрагивает, когда я касаюсь его кожи, изумляется будто случилось чудо, хлопает ресницами и наблюдает, не отрываясь ни ладонью, ни глазам. Он не испытывает ужас, лишь влечение познать старое, а мужик – стереть подобную сцену из разума, словно он настолько одинок, что отношения ниоткуда взявшейся парочки вызывают бурю эмоций. Бездействия мне мало, поэтому я начинаю аккуратно и не напряжённо поглаживать его указательным пальцем, вырисовывая символы, иногда – до боли простые и однолинейные фигуры. — У тебя очень холодные руки, Марк. — Зато любое моё прикосновение почувствуешь.