Падла

Слёзы не берут, они отошли или быстро смылись, скрываясь вместе с уходящей водой. Эмоции на лице Жени блещут не позитивные – искривлённые, отторгающие. Ему нужно время на восстановление. — Ты ведь можешь не ждать, — разбито говорит он. — Иди в класс. — А ты хочешь? По лицу вижу, что нет, потому что только им он и выражает желание, смотря на меня как на единственного в своём роде спасителя и оградителя – с надеждой, мольбой и упоением. От крикливой стервы я не прочь его защищать, ибо она реально немного, а с каждым подсобляющим случаем более двинутая. Школа – место, где гнобят не одни сверстники и старшаки, но и те самые взрослые, образованные и самые умные люди, которые должны подавать пример, но, по итогу, тонут в своей вымышленной власти, прикрываясь моралью и социальным уважением как рваным и дырявым одеялом. Ведь такие они, бестолковые учителя. Вместе идём к кабинету биологии. Странно, что Женька спросил, какой урок следующий – обычно, до того, как «захворал», он, записав домашку, машинально собирался и следовал к новой точке, без заминок. Остаётся гадать: из-за того, что не смотрел в дневник, или потому, что забыл все предметы. У двери в класс стопорится, сжимая лямки рюкзака и опуская глаза. — Боишься? — Аккуратно кивает. — Чего? Этих чмошников? Забей хер и ступай. Поверь, им настолько же начхать на тебя, как и мне на них. — Почему себя в пример приводишь, а не меня? — Да потому что, походу, тебе не похуй на них, — в слабой тоналке насмехаюсь. — Так и есть. — Сам себе не завидует. — Если ты будешь стоять, то я реально пойду, — нарочно растягиваю и подгоняю плешивой провокацией. Женя цепляется за меня глазами. — Думаешь, я шучу? Ваще не так. — Ступаю на порог и даю время, чтобы он заметил. Женя удивляется, смотря на меня, хлопает ресницами и сильно улыбается, не смеясь. — Я не думаю, что ты шутишь. — И он делает первый такой важный шаг. Я намеренно пропускаю его, захожу следом. От класса несёт мразотным подставным интересом и профанским способом наблюдения – вылупливание блеклых зенок, я хоть просто пялился, осознавая, насколько мне стоит быть вовлечённым в процесс, а они же – без такта, манеры и умения. Смехотворно. Женю поджимает. Я, в знак поддержки, хлопаю по рюкзаку, предлагая двинуться дальше. От недоклассников-шпионов он отвлекается. Ему этого мимолётно хватает, чтобы дойти до своего законного и свободного места и расположиться. Я же усаживаюсь по обычаю рядом с Елем. — Он быстро реабилитировался. Твоей заслуги в этом немало, да? — нежно шепчет под ухом Елисей, обнимая сзади за талию и гладя руками по животу, ласкаясь всем своим горячим телом о моё. — Не считал, — отвечаю и теряю равновесие, потому что Ель тянет на себя, устраиваясь у стенки и со мной на пузе, лукаво поглядывая сверху вниз. — Считал ты, — хищно улыбается, не моргая, ослепляя серыми глазами, — я знаю. — Нет, — дёшево отвечаю той же эмоцией, но подделка ломается, и моё лицо принимает озадачившееся выражение. — А теперь врёшь, — не унимается и поднимается руками выше. — Лишнего наговори ещё, — бросаю уже с остерегающим вызовом. — Про него? — Его улыбка предстаёт явственнее, когда он кидает секундный взгляд вперёд. Я поддаюсь и тоже смотрю, а Женька отводит стыдливый взгляд в стол, не продолжая копошиться в своём рюкзаке, застряв на выполнении старого действия – он не разложился, смотрел на нас, наблюдал, а я и не почувствовал. Рука Еля уводит, поднимая за подбородок, а губы встречаются с моими, сливаясь в бездушном тихом поцелуе. Он необычный – не такой, как прежде, без жара, страсти и длительности. Краткий, конечный, бессмысленный. Я могу его продолжить, мне достаточно поднять руки и не дать Елевой голове оторваться, взять ситуацию под своё руководство и управлять ею, воссоздавая то, что приносит истинное удовольствие и наслаждение, пламенную истому, и воскрешая зарытое желание – но оно молчит, не просит, чтобы я его вырыл, достал наружу. Оно крепко спит. Ель не старается. Ему достаточно невозбуждающего и безликого касания, а мне оно и не нужно – я смотрю на него, но теряю из виду, хотя никуда деться он не может. — Не буду. — Лишь голос и возвращает.

***

В перерывах между уроками, когда мы выбрались из одного кабинета и удачно добрались до другого, я подсаживаюсь к Жене. Он почти удивляется, с вопросом глядя мне в глаза. — Так как и я, и ты знаем, какой кусок непосредственности представляет из себя класснуха, я хочу присутствовать на мероприятии после уроков. — Вот здесь он удивляется воочию. — Зачем? — А то неясно. — Скатываюсь до пресной рожи, поднимая левый угол рта. — Ты чё? Она же ебанутая. Так хотя бы в узде будет. Ей смирения не хватает. А будет пререкаться, заткну, — я говорю достаточно серьёзно, грубо и холодно. Холодно настойчиво. Потому что так не побоюсь сделать. Могу и хлеще номер замутить. В Жене мелькает испуг. Он подтягивает пальцы к губам, манерно закрываясь. Я пристально смотрю за ним, его кадык поднимается и опускается, а на основании шеи красуется серебристая подвеска. — Эм, Марк? — зовёт со стороны девчонка, и имя, и фамилию которой я не помню совсем, может, и не знаю. — Что-о? — тяну, поскольку она замолкла. — Ты… не приставай к Жене. — Надо же, заступница образовалась? Её фраза меня смешит, и я смеюсь. Недолго совсем. Наглая и принижающая улыбка не отлипает. — А не хочу. — Кривляюсь, ставя локоть на соседнюю парту и прихотливо подпирая щёку кулаком, не спуская взора с заговорившей леди. — Марина… — А это Женька, он разворачивается к ней, но я преграждающе ставлю руку на спинку стула. Он останавливается. — Голос, что ли, прорезался? А чего молчала, тогда, в компании верных друзей, когда класснуха требовала добровольцев? А? — Уверенность во мне полыхает не из-за того, что я припоминаю её лицо, а потому что точно помню, что не было одного Женьки. — Не хотелось, да? — Улыбаюсь, поджимая губы и щуря глаза. Её пробирает. Не дай бог трусы намочит. — А сейчас – заглохни. Не до тебя. — Я буквально швыряю ей в лицо свою саркастическую доброжелательность, открывая настоящее оголённое презрение и возвращаюсь к Жене: — Я пойду, в любом случае. — И ухожу. В голове бунт.

***

С последним звонком я не считаю нужным ждать кого-либо и потому не жду, добираясь до кабинета географии, откуда учеников ещё не выперли. Слышен её скрипучий голос и стонущие жалобы. Я утыкаюсь в стену лбом, извлекая телефон из кармана и запечатляя в памяти бездумное время – 13.03. Она тянет. А я сегодня не переключился с журналистского режима – записал домашку и подготовил камеру, чтобы заснять. Ель тогда со смешком ткнул в руку и указал на парту слева. Не нужно для него больше записывать, фотографировать, скидывать в ватсап и читать заевшее до души «спасибо». Мелочь вываливает из кабинета с криком. Один паршивец толкает в плечо, берёт желание схватить его за мелкий ранец и закинуть во всю глубь чуть ли не терзающих друг друга школяров в раздевалке, но я привередливо вздыхаю, замечая Женю. Он подходит, огибая как вода смертельную, в прямом смысле слова, необузданную концентрацию инфантилизма и высокомерия. Его не задевает. В своём спокойствии или в подобном ему состоянии он грациозен, заманчив и загадочен. На меня Женька смотрит с ярым недоверием, которого не хочет испытывать. Когда я, решив испытать его, делаю вид, что у меня возникает намерение приблизиться, он молниеносно отдаляется. — Боишься меня, — без вопроса, чистым утверждением и насмехательством, которое не приносит чистосердечно облегчения. Женя сводит взгляд, надвигает брови, буравя толщу размышлений, надолго, относительно секунд, закрывает глаза. — Но я не хочу, чтобы это продолжалось, — с горестью и тягостью, но без слёз. — Не хочу бояться тебя, но сегодня… ты показался другим – совершенно чужим и пугающим. — «А когда бы я был своим?» – стекает отравленным мёдом с угла рта. — Я не понимаю, — он смотрит на меня, в глаза, и его вид одёргивает, несколько вразумляет, — что у тебя на уме. Я, конечно же, и раньше не понимал, но, сейчас, это другое чувство – оно говорит опасаться. И я не могу превозмочь его, — заканчивает он, проходя в кабинет и оставляя дверь открытой. Как же наивно… и в то же время ничего наивного в его словах нет. Не понимает сейчас, раньше не понимал, но по-другому. Но это подстрекает и гнобит – говорил так, будто даже в том непонимании, ему было что понимать. И это гложет – что понимал, что видел, что чувствовал, что осознавал, и чего теперь нет? И не только: что у меня на уме? А не поебать? То, что мне нравится, то, что я люблю и восхищаю, то чего хочу и желаю. Вот что там. Тупые рисованные вопросы. — И я, пожалуй, присоединюсь, — слащаво произносит Ель, потягиваясь и возникая как-то чересчур неожиданно. — Тебе это не кстати. — Ни секунды не думаю. — А тебе, значит, кстати? — Он слишком вмешивается. — Да. — Вот и мне «да». Если же тебе – «нет», то мне без разницы, — полностью обезоруживающе и расчленяюще. Впервые я чувствую пропасть. Между мной и Елем. С чего бы? Откуда разрыв? Предпочитаю скинуть собственное состояние на то, что мы немного меньше привычного взаимодействовали друг с другом. А данный промах можно исправить, наверстать и поставить новый рекорд, внеся коррективы. Зря я нарекаю выводы-спешки «особыми», они случайные, не более. Под стать ситуации. Ель заходит, я за ним, бросая непонятного порядка взор на класснуху и стоящего рядом с ней, но на измеримом расстоянии Денисова. Она откликается на наше появление: — Мальчики, у меня сейчас будет разговор с Женей, так что не могли бы вы выйти? Разговор или порка? — Мы как раз по этому делу, — разруливает Ель, — будем его группой поддержки. Классная не внимает, а я внутренне смеюсь – блять, нам так не хватает мини-юбок и жёлтых помпонов. — Постоим тут, сжав кулаки за одноклассника. — Ель притягивает к себе, и мы вместе стоим, сократив пугающую меня пропасть, соприкасаемся плечами и тесним друг друга. — Но ведь… — начинает она. — Всё нормально, — штамповано воспроизводит Женя, смотря на неё, потом на нас – с тихим упокоением. — Я не против их присутствия. Они помогают собраться. Уж не знаю, каким макаром мы помогаем ему и класснуха согласилась, скрипя зубами, с ним, но вышло первоклассно. Она садится за свой широкий и длинный, и подразумевающий нечто бессознательное, учительский стол, а Женя, взяв стул, опускается рядом, сбоку, держа спину достойно прямо и умудряясь выглядеть несколько величественно. По сравнению с ободранной временем кошёлкой, которая едва ли может скрыть своё раздражённое нами, нашим заметным и наглым присутствием, которое нарушило её неэтические замыслы, негодование парень, который смотрит на неё как на равную, как взрослый на взрослого и готовый объясниться теми словами, что доступны ныне, вызывает минимум уважение и восхищение, максимум – большее доверие. Хотя бы за счёт внешности. Они обмениваются фразами негромко, она не повышает тона, он не делается тише. Я, к своему удивлению, с усилием разбираю единицы предложений. Меня это изматывает, я переключаюсь на обследование давно известного по всем полкам и книженциям на них класса, слыша тихую запись будто из радио двух голосов. Вновь меняю волну, когда Елисей берёт за руку, переплетая пальцы и склоняя голову на моё плечо. Немного и тошнота бы подкатила к горлу, если бы я не умерил свою критичность, вспоминая как мгновенно залаталась дыра между нами в моём представлении. Я достаточно оторвался от него. Сжимая тёплую руку, целую его в темя и принимаю к себе, вдыхая запах шампуня с его волос. И не волнует, как оценит Женя, потому что он сидит к нам своей исправной спиной, и как это сделает классная, увидев в наших терниях нежность и «любовь», пусть и пидорские, она не попрёт. Разговор длится долго, больше тридцати минут. Из жестов, что я вижу от классной, и её мимики, взмахов рук становится понятно, что разъяснения ученика ей не по вкусу – а придётся привыкнуть к такой неопределённости, потому что большего он не скажет. Она испробовала различные вопросы, уловки, предположения, а он отвечал одно и то же, не меняясь поди ни в лице, ни в интонации. У него одна правда, и её несём мы трое. По мнению Жени, он и ещё двое каких-то там, нанёсших ущерб. Странное слово – я закрываю рукой рот, точно Женька, но другой прижимаю Еля, чтобы не упустить из виду реальность. Я не чувствую себя хорошо. Когда классная отпускает, мигом тикаем, не тратя своё время на неё, будто она может сожрать его, как кашу на завтрак. — Ты со мной? — оживлённо манит Ель. — Нет. Сегодня я пройдусь. Голову остужу. — Раскипелся котелок? От чего? За домашку, что ли, взялся? — Хер там. — Смеюсь и прощаюсь. На улице догоняю Женю, окликая по имени – так звать его, так думать о нём вошло в привычное русло. Он легко останавливается и разворачивается ко мне. На нём тёмная ветровка, от которой сильно несёт порошком, с вопиющими ярко-голубыми, буквально бирюзовыми полосами. Я держу дистанцию, но говорю, будто между нами нет ни воздуха, ни молекул: — Ты сказал, что не понимаешь, что у меня на уме, но даже не спросил. — Первое и глупое, что я озвучиваю. — А спросил бы сейчас? — Я, — дует шумный ветер, трепыхая волосы и отвлекая Женю на мешающую обзору чёлку, которую он поправляет, держит, чтобы воздух снова не игрался с ней, — думаю, спросил бы. — Солнце блестит в его глазах. — Марк, что у тебя было на уме? Тогда? Это красиво: его голос, обращённый ко мне с вопросом, без оценки, мирный и твёрдый в изречении, его прозрачные эмоции на светлом лице, его глубокие живые глаза, наделяющего самого Женю небывалой впечатлительностью, даже встрёпанные волосы привлекают меня в нём, как и затихшая фигура. Я усмехаюсь, но как-то по-доброму, чересчур скованно. — Когда рядом мешкала та девчонка или классная цепанула тебя за руку, я не хотел, чтобы на тебя лились их псевдо-обвинения и фальшивое желание сделать лучше тебе. Когда ты явно в этом не нуждался. По крайней мере, я так думал. — Я глянул в сторону. — А может тебе это и не надо было. Встряло моё желание сделать лучше… тебе. — Я прячу руки в карманы, не возвращая взгляд и прикусывая нижнюю губу. Херня вышла. — В общем, я не хотел, чтобы ты опускался в гнусное варево этих херовых хитросплетений. Блять, наверное, нихера не понятно. Но стоит мне взглянуть на него, как было написано, хоть чёрным по белому, хоть белым по чёрному, что до него дошло. Всё, без остатка. В глазах плещется то самое осознание, рядом благодарность, а губы дарят невесомую улыбку, которую изобразить я никогда не мог, которую сам я осознать никогда не смогу и которая что-то переломила – огромное серо-чёрное высотное здание тяжеловесным шаром. Насквозь. Дробя этажи и опорные стены. Стирая в пух и прах оформление и устройство вчерашних дней. Разрушая то, на месте чего взведётся нечто новое.