Падла

Тотальность. Всеодержимость – обличимость. Захваченность. Такие слова лезут. Ветер их не выдувает. Они как истуканы вкопаны и неподвижны, заполнены невычленяемым содержанием. Чужеродны, но не отделимы от меня. Срослись со мной до сегодняшнего дня, потому что я не отрезал их, когда ход принадлежал мне – не сумел, не понял, не допёр, а сейчас и не понимаю, что мне делать с ними – как орудовать, употреблять, использовать, чтобы извлечь пользу и выгоду. Что мне строить на образовавшемся пустыре, где проросли сорняки, отказывающиеся вырываться и покидать обретённый дом? Ничего целостного и однородного я не возведу. Я не подведён под такие правила. И, по крайней мере, не собираюсь прогибаться под них, пока могу идти своим путём. И здесь найду. Не могу не найти, упустив ранее момент изворота дороги, который удачливо прикрылся массой.

***

Всё оборачивается старыми днями, в которых я начинал приглядываться к Женьке, тогдашнему Денисову, и устанавливать, в какое время он почитает класс своим прибытием. Я будто бы замерял, сколько могу продержаться без воздуха, держа перед глазами тикающий секундомер, отсчитывающий недостаток кислорода. Он снова пропускает обозначенное время. Приходит в 8.00, перед звонком, и видит меня, потому что первым делом пускает свой взор ко мне. Улыбается. — Привет, — и говорит очаровательно. Не как на перекличке – дружественно, взаимно и разделяюще миг соприкосновения. — Елисей, доброго утра, — следом дополняет, но с витиеватой манерой, словно не уверен, надо ли ему приветствовать его. — А, — Ель отрывается от телефона, не сообразив по голосу, кто к нему обращается, — доброго. — Мигом надевает улыбающееся взаимное отношение и снимает, снова утыкаясь в телефон. Так и явился, не отрываясь от экрана, слепо бросил пару слов о том, что его не отвлекать, и засел, намекнув, что, может быть, расскажет позже, в чём дело. На приличное продолжение я не рассчитываю. Таков Ель – не до конца. Кроме секса. А Женя проходит к своему месту, с интересом наблюдая за Елисеем, приоткрыв губы и находя рукой стул. Садится и смотрит на меня. Я необычно легко машу ему рукой, лишь выставив ладонь, и поддерживаю доброе желание. Его это радует, такой тёплой волной охватывает, что задевает и меня. — Что с ним? — спрашивает, наклонившись. — Не ебу. — Качаю головой. — Всё, что я увидел, – кучу быстрых сообщений, которые он отсылает с небывалой скоростью. — Такого раньше не было? — Нет. — Я бросаю взгляд через плечо и возвращаюсь к Жене. — Может, постоянный любовный интерес завёлся? — не без язвы, не без иронии, не без принижения, но их ничтожно мало, что я сомневаюсь в их присутствии. Женька выражает эмоцию, мне мало понятную, – удивление и смущение, задумчивость и погружение. — Я забыл, какие между вами отношения, — как объяснения мне с головой хватает и удовлетворяет. Когда-нибудь я привыкну к тому, что Женя тоже обращал на нас внимание, но не такое, которое доставляли девчонки позади – пошлое и липкое, «гомофобные» пидрилы – смехотворное и тщеславное, случайные зрители – возмущённое и оторопелое. Я успеваю прикинуть, какую реакцию изобразят все, находящиеся в классе, если я буду вести себя подобным образом с Денисовым: трогать его где вздумается, начав с выпирающих и угловатым колен, поднимаясь выше по ткани штанов, подбираясь к ремню и ширинке, дышать прямо в кожу и вдыхать его запах вперемешку с порошком – он настолько приелся, видеть сконфуженные глаза, обладатель которых сам не прочь узнать, что я себе позволяю, прижимая телом, но в сознание проникает новая картина, ненавязчивый и бледный, но не потерявший сочность краски образ – одинокий Женя, вечно в музыке, с наушниками, разрешает себе отвлечься, чтобы взглянуть на меня, на Еля в тот момент, когда мы максимально, по мнению видящих, и минимально, по своим опыту и контакту, близки друг к другу, и рисует в голове собственное мнение на наш счёт – там не место порицанию или ненависти, брезгливости или презрению, нет ни радости или счастья. Тогда что в нём было? Что в нём есть, когда вспоминает? Видит наяву? Есть ли в нём желание, зависть или стеснение? Что он чувствует? На его лице порядочная милая улыбка мальчонки, не описывающая мне ровным счётом ничего, кроме его приподнятого настроения. Вопросы распространять не хочется.

***

Спустившись на первый этаж с Елем, всеобъятым мобильным устройством и открытым в нём приложением, я замечаю, что Женьки-то и нет. Я уверен – он собирался следом, но простыл на пути. Подумываю вернуться, но меня уводит Елисей, ни разу не откликнувшийся и наверняка подумавший, что я забыл простецкую дорогу. Женя тоже немаленький, со своей головой доберётся. Глазом отмечаю время. Его нет пять минут, и меня это, к удивлению, тревожит: опять на гадюку наткнулся? Сцепился с кем-то в схватке и лишился равновесного «спокойствия»? Забыл какой следующий урок? Не смешно. Встаю, и Ель подаёт голос: — Ты куда? — Одновременно строча в телефоне. — Только первый урок прошёл, уже в столовку валишь? — Нет. — Что-то задерживает на месте, вместо того, чтобы гнать. — А куда? — он удивляется, отрываясь от экрана. На лице живописные эмоции: напряжение, усталость. Отягощение. — За Женей, — выдыхаю в ответ, будто не очевидно. Держу паузу, понимаю, что оттягиваю время и подгоняю себя. Неслабо я торможу. Берусь за голову по пути до третьего, запинаясь на ступени – прекрасно, осталось нос разбить. В кабинете уже поселился другой класс, в коридоре не вижу, но слышу случайное перешёптывание, о замесе и образовавшейся куче учеников. Одному, похоже, не повезло оказаться вне самовольной группы. Да кто бы сомневался – закидываюсь иронией. За поворотом, с противоположной от класса стороны, нахожу то явление, о которым услыхивал. Куча представляет собой троих людей: тучный Ткаченко-Ткачёв и снова двое неприметных замухрышек, может быть, что они и есть те, которые просто были. Не помню. Даже образ Ткаченко-Ткачёва бесформенной фигурой стоит перед лицом, а он, собственно, своим перед Женей. Что-то обсуждает на повышенных тонах. Не спешу лезть. Притрагиваюсь слухом к словам. Глядишь, моя помощь и не нужна. Задружиться, вдруг, решил, почему нет? — Значит так, да? — тон груб для личной симпатии. Не за дружбой, стало быть. — Ошиваешься с Марком? Этим пидорасом? — Да быть не может! Речь обо мне – я приятно обескуражен. — Я-то думал, у тебя мозгов побольше будет, Женя. — Для чего? — спрашивает он. Несколько сердито, но более уравновешенно, чем собеседник, который своей тушей закрыл его от меня. Пододвинулся бы, не один смотрит ведь. Заражаюсь зевком. — Для общения с человеком, с которым мне есть о чём поговорить? — Для того, чтобы понять, кто этот хер есть. Ты вообще по сторонам не смотришь, Женя? Он – ёбаный хуесос, кусок смрада. Пустое тряпьё. — Блять, обидно – хотелось бы быть более фешенебельным прикидом. — Для него люди, как ты и я, грязь под ногами. Он не печётся ни о ком, кроме себя. Он не более эгоистичной мрази, которая считает, что может делать всё, что вздумается. Ему, блять, и закон не писан, и на мораль посрать. — Если у тебя личные счёты с Марком, — твёрдо вступает Женя, наслушавшись отборного дерьма, не лишённого логики и правды, — то разбирайся с ним. Я, как промежуточная фигура, счёта не играю. — А промежуточная ли? — Мерзко усмехается, не имея отличительного опыта в деле. — Школу проёбывал, а как явился, так с ним и держишься. Чего не под руку? Не говори только, что и ты теперь за ним ухлёстываешь, а? Или он за тобой? Или вы уже друг другом овладели? — сейчас его речь идёт вполне гладко и плавно, и я верю в его неприязнь ко мне. Пожалуй, дело в том, что он считает Женю ниже себя, а это не устраивает меня. Павлинится, когда думает, что весом берёт. Хуев демонстрант. — А меня почему в счёт не берёшь? — громко отражается от стен яркое жалостливое прошение. — Может, он не с Марком, а со мной? О таком и не подумал своим мелким котелком? — цинично поёт Ель, неведомым мне способ оказавшись рядом с Ткаченко-Ткачёвым и неприхотливо закидывая руку на его плечо, удивляя каждого. Парень с приступом, например, педики-мне-не-по-душе, резко скидывает руку Еля, смотря на него злобными от испуга глазами. — Ты ведь не впервые с таким диалогом к людям пристаёшь, — начинает разводить Ель, мягко щебеча, — тебя это так сильно беспокоит? Кто мы есть, чем занимаемся друг с другом, особенно, когда наедине, что видишь лично ты? Уж прости мне мою ебучую наглость, но меня никак не покидает мысль, что у тебя на уме. Ты хочешь попробовать? — Выстрел в голову. — Ты охуёл? Думай, что несёшь! — Его быстро прорывает. До лица – щёки несусветно красные, ярче светофора ночью. Но Ель лишь милостиво улыбается такой реакции и кладёт руку на его пах, прощупывая. — Несолидно. — С грустью и сожалением. Такое действие конкретно выбивает парня! Я ржу, закрыв рот. Он орёт, убравшись на достаточное расстояние. Гонит матом, пока не является училка и не хватает его за ухо. Он начинает оправдываться, её это не волнует – рядом проходила орава мелких. Научил их стоящему примеру. Как настоящий мужик, что ненавидит и проклинает всех геев и несёт подобающий тому флаг. Отсмеиваюсь до конца, стряхивая слёзы с глаз, ловя диалог Еля и Жени. Со стороны выглядят как обычные метросексуалы. И что-то тут меня подводит – я не вышел, ничего не произнёс, остался в стороне. Не так, как с классной. Казалось, Женька вполне сможет отстоять свою позицию, просто появился Елисей и понавставлял своих слов, которыми очень доволен. Женя им крайне изумлён. Он странно, натянуто улыбается, едва покраснев, – никак не ожидал подобного от Еля, а я знаю, что оно определённо в Елевском духе. Если бы Ткаченко-Ткачёв затормозил, он бы джинсы с него снял, присутствовало бы большее желание, чем пошутить и оторжаться, с трусами. Мне всё это знакомо. Провожаю взглядом их до лестницы, сам спускаюсь по противоположной. Неопределяемое мною чувство не отпускает. Я не цепляюсь за него, но, когда понимаю, что оно рядом, хочу найти ему имя. А оно не ищется. Оно сокрыто от меня так же, как и сама его форма и структура. Я нарочно задерживаюсь, чтобы прийти позже. Так и прихожу. Застаю Женю и Еля на местах. Елисей вернулся к телефону, но не упускает моего возвращения: — Пиздец ты потеряшка. — Не нахожу достойного ответа. Женька улыбчиво моргает и подсаживается ближе. Снова ко мне, не беспокоясь, что до него опять доебутся. Зачинщика на горизонте не видать. — Ты знаешь, что о тебе говорят? — тайной выговаривает он, подпирая щёки. — Конечно знаю. — И… ты как относишься к этому? Не задевает? — Нет, ведь в каждом слухе очень много правды. Мне это льстит. — И он задумывается, сколько правды в замусоленных словах раскормленного петуха. — А ты веришь тому, что услышал? Он быстро смекает, почему не надо спрашивать, откуда я знаю, поскольку они «говорят» из его уст, следовательно, он уже осведомлён. — Я… — Женя опускает глаза в пол, затем поднимает на меня, — не могу им верить. Потому что я познакомился с совершенно другим человеком. Даже не таким, который был в моём представлении. Приятно было бы воспользоваться его мнением, но я ощущаю, что не буду – не тянет обдумывать.

***

Ель уговаривает зайти к нему – столько времени проебали. Я солидарен, но предварительно выслушаю его жалобный монолог о том, почему и зачем, ломаюсь для виду и ухожу без него. В его сторону. Он наматывает на ус.

***

Первым делом проваливаюсь в пух, чувствуя непрогибаемость спины. — Будто сто лет здесь не тусовался. — Ну а то. Нашёл себе интерес, а про старый забыл. Не дело. Ель с разбега запрыгивает, прогибая кровать, да так, что я чуть ли не перекатываюсь. — А сам, — начинаю как недовольная жена, — с кем все уроки отношения настраивал? — Бля-я-я, — тянет он и откидывается на меня – прижимает, я выплёвываю воздух, — ну… мне так в заёб рассказывать, — ленно затягивает он, прогибаясь в спине сильной дугой. — Снова родственники. Снова о том, что им нужно переезжать сюда. Волнуются, что мне недостаточно внимания уделяют. А ты прикинь! Мне же похуй – и так всё отлично. Нет, им надо нарисоваться и посветить своими услужливыми и довольными семейными рожами, чтобы посмотреть, как грустно я живу без них, прозябая в одиночестве и учёбе. Они считают, что я – задрот. Хиккарь. Тётка прямо так и написала! Башка ща взорвётся! — стонет Ель, закрывая лицо руками. — Я заебался их переубеждать. А они, блять, не слушают. — Смотрит жалостливо на меня, крепко поджав губы и собрав на лбу четыре ровные складки. — Так, может, пусть приезжают, но живут подальше? — А если начнут каждый день заваливаться? Нахуй надо? эти посиделки за чаем с конфетами и прочими радостями диабетиков? разговоры о жизни и здоровье, болячках и недугах? Они же, сука, примитивные, как задания для первоклашек. Не могу! — Ель прямо из пулемёта стреляет своими негодованием и нежеланием. Он нервно возбуждён данной тематикой и не хочет терпеть в ней поражения. — Знаешь, даже если ты уговоришь их не приезжать из-за тебя, они могут найти новую причину для своего переезда, и тогда ты и точно их не переубедишь. — Ты бесконечно прав. — Он устало вздыхает. — Походу, я хуй с этим справлюсь. — На крайняк, скажи им, что тебе и одному в кайфец. И хватит с них твоего внимания. А то всё утро с ними провёл. — Я, что, слышу ревность? — Обрадовавшись, Ель лучезарно улыбается. — Нет. Странно тебя за мобилой столько времени видеть. — А мне стало странно так часто не видеть тебя, — говорит и заправляет волосы за ухо. — Надо бы и тебя осчастливить. — Скалит зубы и переворачивается. Его пальцы артистично скользят к ширинке и ремню, ладонью он пригревает член, затем целует через ткань и слабо кусает, поднимая глаза. А я не хочу. Совсем. Никакого отзыва. Слишком чистые серые глаза стали чужими. Ель принимается работать с пряжкой, но я перехватываю его запястье. — Не надо, — пытаюсь как-то извиняющиеся подтянуть левый край, но не работает. — Да ладно? — поражается он. — Ты чего? Сегодня уже кто-то отсосал? — Мотаю головой. — Кажется, сейчас я соглашусь потрахаться с тобой. — И этого не надо. — Прихотливо улыбаюсь. — Нет настроя – вот и всё. — Ну тебя, пидор. — Переползает на свою сторону и влепляется лицом в подушку. — И чем ты планируешь заниматься? — То есть? — Ну вот уйдёшь от меня, недотраханный, — он скоро ретируется, недовольно подпирая рукой лицо, — что делать будешь? К Денисову поскачешь? — Нет. Он тут и близко не маячит. Домой пойду. Поиграю, может быть. — А потом? — Потом спать. И снова в школу. — Хуя ты блещешь перспективами. — Прямо тону в них. А сам-то? за уроки сядешь, как ботан? — Не исключено. — Лыбится он. — Я, короче, подумал о такой вещичке. — Ель пододвигается ближе, практически вплотную. — Хочу уломать Ткачёва. — На что? — Как «на что»? Он весь такой: «Вы пиндосы, потому сжечь на костре к хуям собачьим», так ведь? — Так. — А что, если он сам станет пиндосом? До жути хочу проверить. — Лишь удивлённо охаю. — Думаешь, у меня не получится? — Хер знает, просто он явно не башкой думает. — А если бы думал? — А если бы думал, давно повёлся бы. — Оу. Спасибо, что так веришь в моё обаяние. — Ель снова невесомо целует в губы, не оставляя следа. Я не уверен, что дело в обаянии.