Падла

Елисей приступает к выполнению намеченного плана с новым днём, с тем, как видит в дверях Ткачёва и подскакивает к нему, точно верная супруга, приветствуя и протягивая руку. Чувак отшатывается как припадочный, не стоит на ногах и падает на задницу. Ель наигранно переживает, всё ли в порядке с бедненьким неуклюжим мальчишкой, а хрен с силой богатырской принимается посыпать его такими матерными эпитетами, на которые только способен, – огорчает, ведь он слов от изумления связать не может и выставляет посмешищем себя. Как бы те, кто учатся вместе с нами, не любили наше общество, поржать они шанса не упускают – так и сейчас, по кабинету рассыпаются крошки шепота и обрывки смеха. Став точно спелым помидором, Ткачёв убегает – прямо берёт и смывается из класса на космической скорости. Ель прибывает в ахуе с застывшей улыбкой, смотря в дверь, потом на меня, я отвечаю жёсткой насмешкой и подобным взглядом – самому кажется, что я переусердствовал, так уж напряглись лоб, брови и губы. Я с усилием разглаживаю эмоции. Таким образом Ель решает поджидать у двери, внутри класса, конечно же. Как появится, так и кинется тому на шею, чтобы поразить. И заразить. Тихо смеюсь. Находит же себе Елисей развлечения. Заходящие обнаруживают Еля и шугаются, бывает, отпрыгивают, а он сам себе чистейше улыбается. Женька подходит к 8.00. — Здравствуй, сладенький, — мурлычит ему Ель, и парень замечает его, свободно удивляясь. — Привет, Елисей, — и всё равно немного обескуражено. — Гену, случаем, не видел? — Нет. — А жаль. Далеко парень утикал. — Смеётся, не считая нужным что-либо объяснять. Женя не настаивает на ответе. — Марк, доброе утро, — когда оказывается близко, чарует выспавшимися глазами и отточенными словами, что обретают с каждым днём более весомую форму. — Доброе, — отвечаю просто и с улыбкой, как ведут чувства, и смотрю, наслаждаясь возникшей невесомостью. — А что сегодня с Елисеем? Вспоминаю, наш вчерашний разговор начинался с идентичного. Прикидываю, что Ель нехило разбавляет свою повседневность всевозможными заданиями и умопомрачительными решениями – у него талант. — Квест нашёл себе – совратить Ткачёва. — Женька словно окаменевает. — Что с тобой? — В… в прямом смысле? — смутно проговаривает он. — Если можно в косвенном, то в косвенном. — Улыбка с большим усердием выползает на лицо. — Мы даже поспорили. Можешь присоединиться. — Э, я… вообще… не в этой теме, — сворачивается мальчик. Гляжу на него, как на недалёкого, и ощущаю, как всплывает блаженство. — На что поспорили? Получится или нет? Вырывается львиная доля смеха. — За сколько дней, — не унимаюсь, — я поставил на три. Ель, решив преподать мне урок, на два. Хотя он в себе настолько уверен, что в уме держит один. Женя выпадает, очень сильно, не представляя себе: как это? — Вы… это по-серьёзному? — возникает подобный вопрос. — Да, — сильнейший противовес. — Ель крайне целеустремлённый человек, стоит сказать. — К словам кидаю взгляд на него, всё такого же пылающего энергией и выжидающего: в данном случае Ткачёв и Ель – волк и овца, что поменялись ролями. — В таком деле? — Валит слабой верой. — Тем более в таком деле. Ему наши развлечения непонятны. Ель не выхватывает Ткачёва на входе, даже училка рекомендует ему усесться. Остудиться, и опаляет взглядом меня. Ожидаемый парень возникает на перекличке, ненароком с пугливой неприязнью обращаясь глазами в нашу сторону, Ель радостно ловит его и посылает воздушный поцелуй, от которого чувака прямо там чуть ли не выворачивает. Невозможно управиться за один день – он понадобится на то, чтобы Ткачёв перестал воспринимать гейские подъёбы как настоящее проявление желания затащить его в постель потрахаться. Такой невинный, похлеще Женьки, но и умом обделённый. Весь урок Елисей не отрывает от него хитрых, заманчивых глаз, а он ведётся, смотрит и прячется – его заинтересовать, как делать нефиг. В течение дня, стратегия, избранная Елем, успешно справляется со своим назначением, а Женя, когда выдаётся момент, прослеживает работу системы, тщательно оценивает действия Еля и ответы Ткачёва, мою реакцию и пытается сообразить, как здесь всё устроено – будто ему наконец довелось окунуться в мир и он тут же принялся изучать его. Мир, что лежит за пределами того, который принадлежит ему одному, который разделяют несколько обитателей одновременно.

***

На последнем сонном уроке врывается классная и верещит о том, чтобы никто не уходил, в актовом зале будет мероприятие, название которого, как и оно само, мне благополучно не нужно, и мы необходимы для того, чтобы создать видимость массы. Замечательно, я уже вижу, как сваливаю оттуда. Все эти концерты, выступления, мероприятия по своей сути нужны лишь тем, кто в них участвует, и тем, кто оценивает первых – зрители примыкаются чисто по интересу, а что мы наблюдаем в любимой и забытой всеми шараге? Гоним всех, кто имеет ноги и умеет ими пользоваться. Постыло. Звенит звонок. Училка, как в тюряге, встаёт в начало конвоя, ведя за собой нудящую толпу, класснуха – позади, замыкая и отслеживая отбивающихся-спасающихся. Я и Ель в серёдке, Женька рядом. Елисей находит нужный момент и сливается с текучкой. Я киваю Жене, не могу не предъявить ему избрание королей, но он вертит головой. Теперь не понимаю я. — Так ведь надо, — говорит и соглашается через силу с чужим решением. Я метаюсь, поражаясь его логике. Вдалеке Елисей зовёт рукой, а под боком трепетный Женька, которого оставлять одного не дело, подвернётся ему классная и о улыбающимся нём можно только вспоминать. Чтоб эти великолепные представления для нищенствующих, плююсь я, провожая Еля. Мы замираем в живой пробке по пути в актовый. Голова гудит от бесконечного трёпа по пустому месту. — Марк, ты можешь уйти. — Женька оглядывается, так же, как и я, не видя наблюдателей. — Ага. Ты тоже. — Но… меня всё же не было, Наталья Сергеевна обратит внимание, и тогда станет хуже. — Хренов прогнозист. — А ты ей оказывал услуги, добираясь до меня, так что – покинуть это место у тебя есть причины. — Точно так же, как у тебя, — тупо повторяю, не проявляя изысканных эмоций, отчего Женя затихает. Я, конечно, недоволен, но не им, а этой консервной банкой и его видением происходящего. Оно меня сильно не устраивает. Надо вытягивать пацана, а то прозябает в своей правильности. Оказавшись внутри, стульев себе не находим. Все ряды заняты, в них умещается больше людей, чем положено. Мы устраиваемся у стенки. Класснуха проверяет наше присутствие и уходит далеко вперёд, наслаждаться представлением. Псевдо-торжество начинается, а я не представляю, чем забить голову: интернет на телефоне ловит хреново, говорить в голос – тоже нет, услышат, начнут ныть, а шёпотом не по-божески. Дрянная ситуация. Чтобы усугубить мои просранные тридцать минут, на ватсап приходит сообщение от вольной птички: «Как концерт?», с прилагающимся фото свободы, где лыбящийся Елисей прижимаемся к чьей-то девчачьей груди. От скуки показываю Жене, он ловит иронию и улыбается. — Давай свалим? — говорю и смотрю на его сомнение, которое хочу сломать. — Тебе здесь не нравится. Мне тоже. Так что мы тут забыли? — Нас… обязывает. Наш статус учеников. — А ещё у нас уроки закончились, и мы должны уже быть дома. — Пока Женя погружается в думы, я замечаю, что отчаянной паре преграждают путь, а, значит, открывают его нам. Не давая Жене додумать однозначный ответ, беру его за руку и шустро пробираюсь, умудряясь закрыть за нами, чтобы не встретиться с сухими и гнусными наречениями. Ухватившись, убегаю. Женька поспевает, не жалуется, и я теряю его, лишь потому что он повторяет за мной, следует моему темпу, не высказывая собственных воззрений. Перехожу на шаг и оборачиваюсь. Его синие глаза задорно блестят, рассматривая меня, а грудь слабо вздымается. — Свалили, — не находя, что сказать, произношу это и отпускаю. — Рад? — Он нежно усмехается, с улыбкой склоняя голову. — Да, — честно отвечает. — Мероприятия выматывают. — Куда думаешь двинуть? — словно мне больше делать нечего, как интересоваться его планами. — Домой. — Как-то они смутно напоминают мои. — А ты? — Хм. Тоже. — Не делаю вид, что думаю, что озадачен, что мне есть, чем развлечь себя. Идём спокойно, нарочно замедленно, будто нам есть, что между собой разделять. — Марк, — тихо зовёт Женя. — Какие твои родители? — Так: не буду спрашивать, откуда возник подобный вопрос, ибо, мне кажется, о подобной хрени на концерте распевали, но спрошу о другом: ты про внешность или характер? — И о том, и о другом. — Необъятный интерес. — Усмехаюсь и привлекаю Женю, не свожу с него довольных глаз. — Мама у меня легкомысленная и ветреная. Ей на месте никогда не сидится, — достаю телефон, открываю альбом и приступаю к поиску, снабжая Женю, возможно, и вовсе ненужной информацией, — тянет куда-то. Она – энтузиаст. Мечтатель и воплотитель. Придерживается позитивного мышления. Отец –, по большей части, пессимист. Который достаточно умело прячет свою позицию от мамы. К тому же, как я понял, он от неё перенял перелётную тенденцию. Что, кстати, на их брак не влияет, как мне известно. Заканчиваю и обращаю экран, передавая его в тонкие пальцы. Женя с уважением берёт телефон и внимательно изучает фотографию, сделанную месяц назад – на ней я, мама и отец, на одной из их рабочих вечеринок, что запомнилась мне ровным счёт ничем, кроме блестящих ослепляющих побрякушек и дорогостоящего бухла, тем же, чем и остальные, на которых мне довелось присутствовать. — Ого, — Женька прикладывает согнутый палец к губам, замирая взором, — ты очень похож на родителей. — Все так говорят, когда видят нас вместе. — В такие дивные вечера нас оценивают и сравнивают, кто в кого пошёл. — Ростом и лицом в отца, глазами и губами в маму. — А характером? — чисто звучит голос, отбиваясь от стен. — Да хер его знает, — бросаю, пытаясь не обдумывать – здесь родительское начало отсутствует. Женя отдаёт телефон, явно насладившись увиденным. А я хочу, чтобы он продолжал: — А твоя мама? какая она? — Фотографии у меня нет. Скажу лишь, что… — Идя тем же шагом, он тщательно работает и избирает. Описание недолгих раздумий проливается парой слов: — Она грустная. — На полном серьёзе и отдаче. — И красивая. Как «Trading Yesterday – Shattered». — Сравниваешь её с песней? — Да. Ты слышал её? Пронизывает до сердца. Изумляет. — Не слышал. Знаешь, а ты ведь тоже, — глубже всматриваюсь, сводя брови, умудряясь приподнять одну и сжать губы, — обладаешь этим качеством. — Каким? — Грустью. Прямо на лице отпечаток. — У-у меня на это другие причины. И раньше такого не было. — Дуется, что ли? — А педантичность? От кого отхватил? — Ни от кого. — Задумчиво склоняет голову. — Сам научился. — Зачем? — Я усмехаюсь. — Затем, что жить мне с этим проще. Когда всё расставлено по порядку, определенно во времени. Когда я знаю, что мне делать в тот или иной момент. Когда… всё идёт по плану, — он уверено затихает, смотря замершими и затуманенными, будто ничего не видящими глазами вперёд, без точки опоры. С каждой секундой его лицо напрягается пуще прежнего. Я хочу одёрнуть его, но не успеваю, Женя справляется самостоятельно, резко приходя в себя и запинаясь на ступени. Реакция подводит, я не ловлю его, трогая воздух, а он не выдерживает равновесия, встречаясь с полом. — Жень, ты как? — перешагиваю оставшихся повинных и подлетаю. Он слабо стонет, прикусывая губу и опираясь на локоть. — Кажется… ногу подвернул. — Он болезненно оглядывается на конечность, щуря глаза и шумно дыша. — Заебись, однако, — говорю без удовольствия, откидывая сторонние мысли. Женька с осторожностью садится, выпрямляя спину и тут же сгибая её, будто всего его тянет к пику болезненных ощущений. Я не решаюсь тронуть, держу руки наготове, чтобы подхватить, но не совершаю излишеств. Он, хмурясь и сдавливая зубами кожу, развязывает шнурки. Снимает обувь, носок, на коже сильное покраснение. Его лицо описывает непривычный гнёт в примеси с разочарованием. — Поехали в травмпункт, — говорю и встречаю непонимание. — Всё нормально. Дома холодное приложить… и перевязать бинтом. — Тебе там хоть бумажку выпишут, чтобы класснуха не доёбывалась. Ходить ведь не сможешь. — Смогу. Потерплю. — Непосильной даётся мне его измученная улыбка. — Не будешь ты терпеть, — жёстко произношу и даю понять, что отказа я не приму. Он мне не нужен. Не нужны мне и его мученические старания ради возведённого порядка. Они вызывают желчь во мне. — Обувайся. — Киваю и вызываю такси. — У меня и денег нет, — тянет вяло, словно до сих пор ищет отмазки. — Отдашь потом. К тому же, я с тобой, значит, лишь половина в долгу. — Улыбаюсь и помогаю подняться на ноги. На одну ногу, потому что вторая не терпит давления, которое оказывает на неё слабое тело. Женя закидывает руку на моё плечо. Мне же приходится взять его под мышку, чтобы, как раннего на поле боя, довести до крыльца. Прижимаю к себе, давлю, впиваюсь пальцами в рёбра, своим присутствием, вдыхаю его запах, смешанный с мятой и порошком, но Женя захвачен ноющим ушибом, что обращает мало внимания на меня, воспринимает прикосновения, как проявление доброй воли. Я бы мог сказать, что это – ошибка, неправильное принятие меня, но – сомневаюсь, не понимаю, что же оно есть на самом деле. На время оставляю у входа, уходя за куртками. Ждём мало, машина появляется в краткосрочный период. Я помогаю ему взобраться, сажусь с другой стороны. Называю адрес наиболее гуманного и известного мне травмпункта и откидываюсь на спинку. Женя, почти прижавшись к коленям, склонился, потирая ноющую ногу. На лице неоднородная боль. — Ты как? — Прости… Марк. Я не знаю. — Его голос поддаётся дрожи, и больше он не говорит.