Падла

Людей, по негласному обычаю, не счесть. Все ноющие, стонущие, в соплях и поту, выжидающие и молящиеся, лишь пара благоразумно предоставляет себя врачебной логике. Находим нужный кабинет, занимаем очередь. Не сражаясь за место, я сажусь рядом с Женей. — Дотерпишь? — спрашиваю и осознаю, что сам кидаюсь к нетерпимому слову. — Да, — выдыхает он и закрывает лицо рукой, настырно пряча от меня глаза и безумственный поток выбирающихся наружу эмоций. — Паспорт и полис есть? Он много кивает, а я отвожу глаза – в груди пусто, неприятно и жутко. Наступает черёд, моя опора необходима ровно до двери, его перенимают, вежливо что-то говорят и закрывают. Там оценивают важность урона, отправляют на рентген. Возимся с ним, возвращаемся. Жене выписывают ряд мазей, процедур, проговаривают их, пока разбираются с ногой на медицинском уровне. Выписывают подобие справки, которое классная сожрёт без соли и перца, я могу пообещать. Женя возвращается ко мне крайне утомлённым. В потускневших глазах вижу, что плещутся в уме не только раздумья о том, что сказать матери, как снова разбираться с надоедливыми уроками и сколько будет заживать ушиб, но и о чём-то совершенно не касающимся сегодняшнего происшествия. Не выпытаю, не чувствую желания, беру его без слов и снова набираю номер заказной машины. Безучастно радуюсь, что Женька живёт на первом этаже и ему не придётся долго выдерживать мой контакт. Перед дверью, ни с того, ни с сего, он начинает плакать, хлюпать носом и не придавать значения, убеждённо разыскивая ключи в кармане куртки, видя своей целью лишь данное действие. Жидкость смело орошает лицо, линует его. Ресницы настырно хлопают, избавляясь от помехи, а лицо, его хозяин, всем телом делает вид, что его это не касается либо что это временно и, как всегда, оно пройдёт само собой. С любого хера меня такая реакция доводит. За долю секунды Женя принимает решение пропустить меня первым, за что я смотрю на него с немым вопросом, смеётся ли он. Не смеётся. Выраженный гнёт он вновь прячет рукой, крепко жмуря глаза и сдавливая раскрасневшиеся ранее губы. Не прошу, не говорю, делаю, провожаю его, но не убираюсь, накручиваю себе, что где-нибудь ещё пригожусь ему. Просто знаю и просто уверен в факте без подкрепления его достоверности. По привычке не разуваюсь, а Женьке с этим приходится заморочиться: он почти падает, додумывается опереться на стену, не просит ни о чём, говорит себе, что справится сам, в то время как капли с его щёк, носа, подбородка периодично падают вниз, расшибаясь о затёртый ковёр. Не включая голову, он поднимает руку. Быстро же я стал для него сторонней опорой, на которую он без брезгливости и ярого нехотения или страха может положиться – усмехаюсь. Эмоция фальшива. В его комнате спрашиваю: — То, что прописали, есть? — Да. — Он вытирает лицо, шумно вздыхая и сглатывая. — На кухне. — Принести? — Да… наверное, — мнётся, но достаёт из кармана список. — Там должны быть… — Разберусь. — Забираю и выхожу. Невыносимо быть с ним – меня раздирает: я хочу уйти, но чувствую, что здесь меня держат, будто сросся с деревом, которое обвило своими корнями, ветвями, листами, оно меня душит, но услужливо предоставляет необходимый для жизни кислород. Только я не рад тому, что могу получить и вдали от него. Нахожу таблетки, тюбики, перебираю их, вычитывая названия. Обнаруживаю несколько, беру и застываю. Мне давно пора решить, что делать. Но я не знаю, чего хочу – в голове одно желание, чтобы чувства не трогали, оставили меня с тем, чем я был доволен раньше. Я не нуждаюсь в нововведениях. Он сухо благодарит, никуда не девая мази. — Ещё чего-нибудь? — спрашиваю я, стоя рядом. Женя выглядит хуже – почти так же ужасно, как в первые дни, которые я застал. Лицо обрело некую серость, глаза отдают нездоровым блеском, две напряжённые морщины между бровями не сходят. Он будто переживает боль снова и снова. А меня от этого разрывает. Разъедает. Не приносит пользы. — Можешь сесть, пожалуйста, — тонко тянет, устало поднимая глаза. Я испытываю противоположное желание в большей мере, но исполняю просьбу, опускаясь на край кровати, около его колен. Тихо и аккуратно воспроизводя движения, будто мне есть чего бояться. А ведь может быть и так. — Это… трудно держать в себе, — шёпотом говорит Женя, стискивая ткань штанов. — Но и рассказать некому… Есть кому, но, — его руки начинают трястись так, что ему приходится сцепить их, — это тяжело. И мне – говорить, и им – слушать. Я сам не знаю, что толкает меня на это. — Вступает влажность. — Я хочу рассказать, — слишком много терзаний и страданий он мне показывает, — но я боюсь… Что потом ты будешь думать обо мне. Когда я хотел увидеть всё это, меня распирало от предвкушения, горения, безумного влечения, но сейчас, когда оно передо мной, я вижу от первого лица, без Еля, я ощущаю лишь холод, тревогу и страшные опасения. За него. Я не чувствую ничего из того, что представлял себе и чем упивался в воображении. Совсем по-другому. Оно истощает и изматывает, норовит сделать хуже, нанести свой удар, возвращаясь издалека, как метроном. Что говорить? О чём молчать? Что мне делать? Я совершенно не знаю, ни одной свежей мысли, ни одного разумного поступка, ни смутного проблеска похожего на адекватное решение. А я ведь стремился именно к этому, к тому, чтобы он мне рассказал, видел, что он поступит так, и что я творю сейчас, когда наступил тот самый момент? Пасую. К хуям. — И, что это, — продолжает сквозь моё молчание, — начнёт обязывать тебя. Будет с тобой. — Сквозь свои слёзы. — А тебе оно и не нужно вовсе. Испортит мысли. Я не хочу… навешивать на тебя… свои проблемы. — Сквозь свои идеи. Что с ним не так? Что не даёт ему орать о своих проблемах и привлекать внимание общественности, чтобы она сотворила свой альтруистический подвиг? В чём выгода для него скрываться ото всех и рыдать от своей невозможности? Как он может жить таким образом и чувствовать удовлетворение? Либо он в высшей степени святоша, беспокоящийся о каждой жопе в мире, либо ёбаный обманщик, что ни в какую не идёт с тем, как он предстаёт перед моим миром. — Рассказывай, — шепчу я, чтобы не спугнуть, и беру за руку, — я выслушаю. — Но… — Без «но». Ты можешь, — смотрю на него, — и хочешь, — а он на меня. Белоснежная долина окрасилась в красный. Женька поджимает губы, плачет сильнее, не отрываясь от меня, а я с придуманным мужеством и готовностью отвечаю ему, глажу по пальцам, представляя, как снимаю дрожь. Он крепко принимает меня, остаточно сильно сжимая, и всхлипывает, подтирая нос. Молчание не гложет. Я рад, что оно заимело место, но, как любой нарыв, оно вскроется, и я не могу подготовиться. Я даже не понимаю, почему жду, когда его прорвёт, почему не уйду, не кину, не поведу себя как я. Почему я не похож на себя. — М-м-еня, — глубоко заикается Женька, невнятно дыша. Предложение он не заканчивает, водя головой вправо-влево. — Я не знаю, как… — Сожалеет, что испытывает свои эмоции, держит меня, но не говорит того, что неизвестно мне. — Рассказывать… — Если сильно бьёт, лучше повременить, — осторожно предлагаю я, копаясь в словах, предназначение которых не встревожить. — Нет, — и всё равно перечет. Раз решил, то до конца – как ему только живётся с такой позицией. — Если тебе поможет… — Их… было двое, — я не успеваю предложить помощь наводящими вопросами, как он начинает и закрывает рот, услышав меня. Говорю продолжать, а в голове крутится: «Не рассказывай. Заканчивай. Лучше молчи», которое я отгоняю, как всплывающее перед глазами цветастое пятно. — Я… они шли навстречу. — Женька не удерживается, вытягивает руку и строит преграду от меня, укрывая то глаза, то нос с губами. Ладони бродят, оставляя открытыми некоторые части лица. — Потом… схватили. — Вместе с ним я вижу ту же историю, но своими глазами, обращёнными в выступающие через кожу кости и вены. — Повалили, — снова шумит носом, — и… один был с-сверху. — Ель. — Второй… позади. — И я. — Он сделал. Это. Тот, кто не знает, понял бы, что он имеет в виду, пряча его под «это»? Наверняка, ответ – «да». Без эмоций смотрю на подрагивающее тело. — Я не понимаю… — взахлёб начинает. — Почему они сделали это? Что я им сделал? Я их даже не знаю… Неужто была причина? Я, что, виновен перед ними? Зачем они… — Женя, ты не виновен, — среди его сопливых слов мои звучат чересчур картонно. Он смотрит, прямо в меня, не чувствует эмоций. Припадает к плечу. Влажные пальцы обвиваются вокруг руки, обнимая. — Тогда почему?.. Они… — Не знаю. — Изнасиловали… — Мои слова полностью теряют себя. — Меня. — А его влияют на меня, изменяя картину, её восприятие мной. — Что я сделал? — этим он заканчивает, не планируя отпускать меня. Я не настаиваю, наоборот, позволяю ему и сам прижимаю к себе свободной рукой, гладя по волосам. Его слёзы давно пропитали ткань футболки, дрожь сталась частью него, а его последние слова заменили линзы тех очков, через которые я видел. С новыми мне темнее, неуютнее, но изображение стало чётче. Дало другую точку зрения с обозначенным понятием. Развлечение, секс, взять силой, преступление, 131 статья, овладели – это ведь было ни о чём! Не о том, что произошло. И я не говорил себе об этом, об этом не напоминал Ель, и я потерял суть, осознание которой дало мне что-то глубже тоски, то, что может засесть и проесть изнутри, приняться помаленьку изничтожать меня, отрывая несущественные куски. Она подарила мне уродливую грусть, которой скрасила Денисова. С чувством прижимаю его тело к себе. Женя цепляется, не хочет упускать или терять, но, я знаю, если попрошу, он отпустит. И не скажет, что я эгоистичный уёбок, что не хочет себе трудностей. Он не такой. Он не может быть таким по воспитанию. — Приди завтра, пожалуйста, — лепечет он, не прекращая. — Но я пойму… если ты… — Я приду. — И это вселяет в него веру.

***

Я не уверен: уходить мне или дождаться его матери. Женя говорит, что я могу уйти, когда посчитаю нужным, хоть сейчас. Я провожу с ним пару часов, пока он не истощается вплоть до дрёмы. Почти засыпает на руках. Когда я хочу уложить его, он мигом открывает раздражённые сонные глаза. Необходимы силы, чтобы оставить его на месте. Он отдаёт свои ключи, чтобы я закрыл дверь. Потом верну. Если не приду снова, отдам в школе. Но мы оба знаем, что я вернусь, поэтому вопросов ни у кого не возникает. До порога комнаты Женька провожает смягчённым взглядом, почти нереальным. Я желаю крепких снов, сам уж не знаю зачем.

***

Оказывается, о таком сне желаю я. На часах переваливает за трёху. Я испробовал все позы для лежания, из которых выбрал самую незаёбистую – спиной к матрасу, харей к потолку. До этого я не прекращая ворочался, не вскрывая шумливых мыслей. Не хочу думать, но они наваливаются, зовут, чтобы я озвучил их, указывают, тычат, а я не могу их заткнуть. Они не заканчиваются, всплывают образами, которые зависают в пространстве мыльными пузырями, переливаясь в моём нехотении, блеща то ярче, то бледнее, и не давая мне покоя. Их хочется убрать с пути, махнуть рукой, чтобы все лопнули и исчезли. Однако, если они раскроются, то обнажат своё содержание. Пустое, невидимое содержание, отдающее приевшимся запахом порошка. В тот момент, когда Женя думал подняться, чтобы проводить меня, несмотря на ушиб и собственное полуубитое состояние, и я остановил его, прижимая грудь ладонью к кровати, что я испытывал, ощущая податливость, мягкость и биение сердца? Пытаюсь различить и становится хуже – жар и холод быстро сменяют друг друга. Грусть? Огорчение? Где-то около того. Что-то на глубине сновидений через толщу воды. До сих пор недоступное мне. Я снова беру ключи в руки – всего их два, на кольце: один мелкий, второй – большой, вместе увесистые, без брелоков, цепей, номеров. Без ненужностей, без щедрости, с простотой и полнейшим отсутствием вульгарности. Сжимаю металл, погружая в кожу. Делаю вздох, пытаюсь отключиться, а перед глазами Женя, которого я не успеваю поймать, который спиной ко мне, лицом вперёд валится, неряшливо запнувшись на ступени, который, ещё в секундном полёте до пола, разламывается на составляющие, теряя руки и ноги, голову, стыки между ними, как чрезмерно хрупкая кукла, которой достаточно упасть, чтобы развалиться и не суметь собраться. Так и он, встречаясь с полом, покрывается трещинами, крошится на осколки, из него течёт густая тёмно-бурая жижа, которая явно не может наполнять его – ни кровь, ни вода, ничего естественно. Я, ошарашенный, падаю перед разбитым телом, руками и коленями окунаясь в затягивающую жидкость, не придавая ей весомого значения, ловлю фарфоровый кусок кожи с лица и пытаюсь вернуть туда, откуда он выпал. Пальцы сильно дрожат. Я их унимаю, а им хоть бы хны, живут своей жизнью. Осколок не вмещается в предназначенное место. Я злюсь и покрываюсь паникой, с силой пропихивая его. Задеваю сопутствующие части и Женино трупное лицо ломается чуть ли не окончательно. Охватывает озноб, молотит по телу. Я переворачиваюсь набок, подтягивая одеяло и ноги и не открывая глаза, крепко жмурясь и отгоняя преследующие наваждения, что ждут от меня одной краткой мысли. Я противлюсь, испытываю холод и вездесущую тревогу – сердце грозно стучит, приговаривая рассказывать правду, теми словами, которые известны другим людям. Не таким, как я и Ель, которые научились обходить самих себя. Вроде бы научились. Я не выдержал, прокололся, увидел пробоину. Потому что мы… я сделал это – изнасиловал его.