Падла

Не сплю крепко, но, когда открываю глаза, чувствую себя выспавшимся, однако, уже усталым. Испорченным. Неисправным. На уме до сих пор одно слово, которое я не желаю повторять, которое стучится в дверь моего сознания сильнее, когда я прогоняю его, которое хочет быть убеждённым в своём существовании намного больше, чем я в том, что можно его забыть, выкинуть навсегда – оно висит буквенным образом. Его я не читаю, будучи уверенным, что таким образом от него есть возможность отгородиться. Работает, наполовину. Я ведь уже знаю, чего я не желаю знать. От него не избавиться.

***

Сидя за партой и дожидаясь Елисея, я начинаю стучать указательными пальцами по парте, отбивая ритм, не вспоминая, не запоминая, пропуская его мимо и действуя на автомате. Занимаю себя стереотипами, чтобы отключить мыслительный процесс – помогает. Вплоть до того момента, когда я чувствую тошнотворный приступ скуки, что норовит выйти соответствующими позывами из меня. Ель приходит вовремя. Не слишком довольный для себя и чересчур сияющий для меня. — Я говорил, что за один день ты не управишься. — Блять, а чё поделать? — глубоко заносит он, запрокидывая голову и потирая затылок. — У меня, всё равно, сегодня в запасе. Здесь я не сольюсь. — Свысока и крайне самоуверенно с циничной улыбкой, знающей цену своим умениям. Насколько Ель понимал, на что мы идём? — Марк, ты чего? — Он подлезает под руку. Те же серые глаза, то же немигающее выражение, тот же человек, но – что он вызывает? Как теперь я его воспринимаю? — Я подумал, — со вздохом отвечаю, сгоняя ненужные путы дум, — не хочу больше ни говорить, ни слышать о том, что… мы делали с Денисовым. — А мы не особо распинались, — ухищряется Ель, подбираясь близко. — И не будем, — произношу и вырываю канаву. — Подтягиваешь моральные устои? — Не сомневается Ель, обжигая ледяным металлическим взглядом. — В общем-то, хер, — отпадает он, натягивая изощрённую улыбку, — твоё дело. У меня другие. — Я проигрываю ему – его эмоции до жути кажутся стеклянным, чрезмерно показушными и невозможными.

***

— Денисов опаздывает? — глухо раздаётся по классу от училки с журналом в руках. — Или снова болеет? — Сопровождается ненужным трёпом. — Он ногу подвернул, — говорю, развернув перед глазами бумажку из травмпункта. — Да неужто? — пытается не изобиловать сарказмом баба. — Какой хрупкий, оказывается, мальчик. — Тут мне приспичивает ударить по столу, крепко сжав кулак и знатно размахнувшись, чтобы до её великолепного учительского пристанища дошло дребезжание и в уши пулей врезался громкий неприятный избалованному слуху звук, и редкие вскрики напуганных девиц. Я не испытываю дикого желания, подавляю его, теряясь в лёгкой улыбке. — Так ведь и Вы не из сплава прочных металлов, да? Могли бы и ногу сломать. Ещё бы дольше отвалялись. В больнице, на растяжках, — как-то просто произношу я, вскрываясь картами, которыми обладаю, потаённым подтекстом и угрозой, пуская безропотный взгляд на почти дохлую фурию. Та не знает, как реагировать. Ужасающая стабильность.

***

В отличие от Жени, Ткачёв простодушно опаздывает, не смотря в нашу сторону. Ель проявляет спокойствие с кошачьей улыбкой, прослеживая взглядом парня и отпуская, как поводок собаки, которой разрешает вилять хвостом как угодно ей, без команд хозяина. Вчера он наверняка использовал на славу. Умеет же. Гадюка.

***

Перед выходом из школы пишу Жене, что иду, поскольку ему лучше зазря не налегать на травмированную ногу, а, когда в дверной скважине загремит поворачивающийся ключ, он не беспокоился о том, что нагрянули воришки обхаживать хилую обустройством квартиру. Приходит ответ:

Я рад. 13:10

Без всяких там «спасибо» и «тебе будет в тягость». На улице накидываю капюшон – моросит мелкий дождь, доставая каплями, и задувает ветер. Становится холоднее – либо осень вспомнила о том, кто она такая и что собой представляет, либо заиграло знакомыми красками моё здоровье. Одинаково приятно и нежеланно. Даже под ногами теперь мешаются потерявшие дом и молодой окрас листья, скапливаясь в кучки для выживания и гния жертвенным ритуалом. Все они уходят, чтобы освободить дорогу новым. Заметное сборище я пинаю, раскидывая павшие тела и получая ругань дворника, который слишком однообразен для восприятия.

***

Два поворота и квартира вскрыта. — Жень, это я, — говорю, чтобы ознаменовать своё появление. — Марк… привет, — тихо долетает из-за угла. Я знаю, он старался повысить голос. — Как нога? — спрашиваю и осматриваюсь, куда кинуть свою жопу, держа в руке рюкзак. — Ну… она вроде лучше. Но плохо. — Уловив мои зрительные поиски, Женя зашевелился. — Садись на кресло. — Он колеблющейся манерой указывает в сторону стола. Кресло – это хорошо и удобно, но я думаю и задаю вопрос: — Я сяду к тебе? Его потускневшие глаза выражают удивление, без напора, без требования разъяснений. Губы немо открыты короткий промежуток времени, но ответом служит кивок головой. Я стараюсь не занимать много места, но Женя аккуратно пододвигается, уступая пространство. Сажусь лицом к нему и вижу снова, что мало чего смогло измениться со вчера, с тех давних дней, когда он болел без озвученной причины, когда прогуливал для классной, когда беспокоил без рассказа маму, когда был наедине с собой и не знал, что делать, кому сказать, кого обнять и почувствовать в тот период, когда меньше всего хотелось испытывать и жить в одиночестве, слушая музыку, сидя за компом или валяясь в кровати под одеялом и обливаясь беспомощностью. — Что мама сказала? — Прижимаю к себе портфель. — Она… — глубоко вздыхает бледными губами, — сказала, что стоит быть аккуратнее. — И всё? — Что надо не перенапрягаться. И лечиться. Как следует. — На нём застыла удручённая скудная улыбка, обращённая в никуда с не принадлежащим никому содержанием. Во мне поселилась целая гора отрицания и таких же частиц перед глазами. — Всё правильно. — Я смотрю на подбитую стопу: бинты замотаны иным образом, но так же крепко и уверенно – сомнения по поводу его халатного отношения у меня отсутствуют. — Кстати, помнишь, — я расстёгиваю замок на сумке и достаю несколько дисков, — я их так и не донёс. Поворошил прошлое в очередной раз. Женя без особого восторга смотрит. — Уже не нужно? — Н-нет, — еле поднимает глаза, а море погрязло в тине, — спасибо… большое. — Он берёт диски, но я не вижу прежнего трепета, заботы. Он хочет их проявить, но не в состоянии. — Марк… я тебе противен? — С чего бы? — Ну… ты знаешь. — Мгновенно сникает и снимает остатки полуулыбки. — Я не постоял за себя. Не защитил. Просто… боялся и слушался… — Я удивляюсь, что он ещё не плачет. — Ты мне не противен, — говорю, чтобы лёд привычным свойством не тронулся. — И, — я слишком не уверен – говорить или молчать, но Женя поднимает глаза, надеясь услышать, — не хочу, чтобы это звучало грубо и ранило больше, но не представляю, как могу выразиться по-другому: была… такая ситуация, она произошла, и её не исправить. Возможно, был смысл бояться… и слушаться. — Я не смотрю на него, совсем отправив взгляд в пол, голос потерял основу, он дрожит, половину слов я проглатываю. Они не выдавливаются как остатки зубной пасты в тюбе: нужно изощриться, чтобы достать последнее. — Извини. Я не знаю, что говорить. — Ничего. Всё в порядке. Это же… я высказал. Сам не знаю, что хочу услышать в ответ. Но… я рад, что ты пришёл, что ты здесь. До сих пор со мной. Это даёт надежду. — Его рука касается моей. Надежда – слово не Елевского разряда, а моего ли? Слабо верится. Я мало к нему обращаюсь, не полагаюсь на его волшебное действие. Оно абстрактное и недостижимое. Не столь обходимое в обиходе, как любимое «будто». Мне с него ничего не выпадает. Оно бестолково и глухо для меня. Вместо того, чтобы надеяться, я всегда делаю и получаю, что хочу, что должно оказаться в моих руках, достигаю результата. Надеяться – удел ждущих, тех, кто не может на данный момент, сейчас, а чаще всего – не сможет никогда. Они питают свои мольбы и мечтания, растят их, оберегают лучше своего настоящего, растрачивая его на посев, поливку, постройку теплицы и наблюдение за тем, как свершаются их убытки. А что касательно Женьки? Ему больше ничего не остаётся, его выбор не кишит вариантами, его состояние не позволяет ему двинуться дальше. Что у него есть? Кто? Мать, о которой он печётся больше? Отец, который хуй знает где со своей работой? Классная, что нашла в нём золотую жилу? Одноклассники, которым поебать на него? И я, который без причины крутиться рядом, который первый зовёт его бухнуть, дарит чёртовы диски, поскольку они потеряли свою ценность для меня, может поговорить о знакомых группах, с которым впервые разговаривает по душам… И что я делаю рядом с ним? Перевожу взгляд, поворачивая голову, а Женя оказывается очень близко. Я оставался на месте всё время, это он подтянулся ко мне, опираясь аккуратно на одну руку и со смятением взирая на меня. Он напуган. Скоро уводит в сторону взгляд, возвращает его ко мне, цепляется за низ лица и снова переводит. Почему я не задумывался о таком исходе? Напрягаясь, я не верю, что: — Я тебе нравлюсь? Женя отторгается, убирая свою ладонь с моей. На лице осколки презрения. Не ко мне. Он сжимает руки, я вместе с ним. Создаётся впечатление будто я один такой для него. — Хочешь поцеловаться? — Ведь за этим он пододвинуся ко мне, за тем же смотрел на губы, за тем и не решался. Вопрос лишь загоняет его в угол, прижимая безоговорочно к стене, словно он только и может, что совершать ошибки, наступать на мины и быть виновным. Я выжидающе гляжу на него, не понимая, как наше общение и взаимодействие скатилось к тому виду молчания, что разбило лагерь, удобно пристроившись между внезапным, но ожидаемым вопросом и неполученным ответом. — Почему нет? И почему молчишь? — Гнусно вопрошать, но это я и делаю, не считая себя правым или имеющим право. Тут выбивается прямолинейный интерес. — Марк! — Едва ли его голосок повышается, изумляя интонацией: просящей, жалостливой, скрипучей. — Разве ты не понимаешь? — Он будто потерялся среди зарослей леса. — Это ненормально! Меня… изнасиловали... какие-то парни, я реву по этому поводу каждый божий раз, как вспоминаю, как проскальзывает нищий намёк. Можно и без повода. Я в руки взять себя не могу, думать адекватно, даже сейчас слова случайно приходят в голову, и я говорю первое, за что сумел ухватиться. И теперь, когда человек, что помог мне, со мной, я лезу к нему. И зачем? Затем… — Его губы вздрагивают, голос словно поселился на волнах. — Я сам стал ненормальным. Понимаешь? — Нет, не понимаю. — Женя с осуждением смотрит, как же так я могу не понимать разросшейся в нём аморальной гнили? И как же всё просто всплывает передо мной. — Я не считаю ненормальным испытывать влечение поцеловать человека, который нравится. Я не считаю ненормальным не проводить ассоциации между херовыми людьми, что сделали больно тебе, и между теми, что проводят с тобой время и используют его для общения. Я не считаю ненормальным то, что ты не подводишь всех людей, парней, под черту с одним заголовком. Понимаешь меня? — Ближусь, но мало. — Женя. — Я запутался. — Вот и посетили слёзы, умудряясь ещё не падать с ресниц. — Ты мне нравишься. Правда. Больше, чем друг. Но я ничего не могу дать тебе… я не такой, как Елисей… — Погоди-ка. С каких пор за «нравится» надо что-то там давать? И при чём тут Ель? — Так ведь… ты многое сделал для меня, а я не могу отплатить. Ты заботишься, приходишь, платишь, общаешься со мной и… — И ты делаешь для меня точно такое же: волнуешься, приходишь, в классе, ко мне, общаешься. С деньгами чисто должностное вышло, можешь и не отдавать – безвозмездный подарок. — С тобой не поспоришь… — А по Елю? — Он же… я считал, не нуждается в оговорении. Ты и он прекрасно ладите друг с другом. Шутите, спорите на те темы, которые доступны только вам. Вместе смеётесь. У Елисея такой… шарм, харизма, речь, голос, его внешнему виду нельзя сомневаться. Вы идеально подходите друг другу. А я – не пришей кобыле хвост… тем более, вы вместе. Разве нет? — Женька окунается в грусть. — Мы уже давно время вместе не проводим. Но, если для тебя это так важно, меня ты ни у кого не отбиваешь, ты не разлучник или любовник на стороне. Смекнул? Сведя брови, но не файлы, он кивает. С трудом даётся информация. — Раз оно первостепенно, я напишу ему, что со свободными отношениями можно расстаться. — Намеренно достаю телефон, Женька смотрит, его глаза блестят, а ресницы подрагивают. — Зачем тебе это, Марк? — Возможно, с такими глазами люди обращаются к Богу с молитвами, сложив руки перед собой. Не потому что я сравниваю себя с Богом, а потому что человек передо мной ожидает сокровенного ответа и приподнятого таинства. — Наверное, затем, что ты мне тоже нравишься. — Или хотя бы его глаза – за них я бы многое отдал. Но сомневаюсь. Глаза, конечно, отделимы, но я не хочу получать парный орган без его обладателя, без тех эмоций, что умеет проявлять только он, только при мне, для меня. — Не то чтобы я в этом не уверен, просто считаю, что для зарождения некоторых чувств нужно время. — Похоже на ложь. Так я и принимаю свои же слова, но для Жени пытаюсь верить, чтобы он делал то же самое. Для чего? Не знаю. Чтобы удержать хрупкое строение? Не дать ему сломаться? Укрепить? Немного да. — Так… не похоже на правду. — Голос, лишённый оценки, не намерен пугать. Я спокойно смотрю. Не мои слова для него неправдивы, а его восприятие. — Слишком откровенно. — Но как же взгляд его воодушевлён на фоне уставшего и потерявшегося выражения. — Как есть. — Легко улыбаюсь, нарушая границы, достаточно умело, чтобы не согнать Женю за кровать. Между нами несколько сантиметров, через которые я ощущаю играющий в нём жар, слышу потерянный ритм дыхания, вижу сухие губы, белую отшелушивающуюся кожу и испытываю тягу. Так бывало и с Елем – с ним в большей степени и бывало. Беру за руку и устремляю взгляд в Женю. Пока ждёт, оторопевая, прижимаясь к стене. — Боишься? — шепчу, не желая нарушать тишину. — Да, — говорит также тихо и укрывается, глядя в сторону. Но им владеет не одно чувство, и он смотрит на меня, определённо потеряв землю под ногами. Он витает в открытом космосе, его неумолимо несёт, и он не против примкнуть к чужой орбите, приспособиться к самобытной атмосфере и вдыхать наполняющие её элементы. — А меня? — Был такой вопрос, и вставал он не раз, но именно сейчас я им не шучу. Женька не отпускает, слабо вертит головой. — Нет. А ты? боишься? — Не знаю. Не встречался с подобным. Ещё. — А меня не отпускает старое самодовольное, делаю очередной шаг. Женя напряжённо удерживает себя от излишних скрупулёзных движений. Он думает. Закрывает глаза, предоставляя себя мне. Его веки, в которых видны мелкие капилляры, подрагивают. Слёз не видать. Тянется лицом, но тревожится. Почём зря, я считаю. Ловлю в себе насмешку и целую, сжимая руку, соприкасаюсь с ним губами и остаюсь в удовольствии. Неприкаянный, нежный. Женька глубоко вздыхает, но разделяет касание. Хочу упиваться им больше, но лишь стараюсь не всунуть язык. Глупо чмокаю сбоку. Женя жмурится, стискивая губы. — Ты расслабься. — Не могу. — Но глаза открывает. — Смущает… — Ещё раз? Для закрепления результата? Это окончательно вгоняет его в краску, но предложение он чистолюбиво принимает – куда бы он ещё делся? На второй заход преград не ставит, не знает, куда смотреть, когда ощущает моё дыхание на своём лице, мои губы, трогающие и так бесстыдно пробующие его. Я не сдерживаюсь, улыбаюсь, почти смеюсь, закрепощая хохот в поднятых вверх уголках рта. Весь поцелуй ломается, а руки по-прежнему воруют тепло. Женька прижимается. — Я не хочу испытывать это к тебе только из-за того, что ты добрый. — А я только добрый? — Нет. — Усмехается. — Ещё дерзкий. — Почти как «плохой». — Совсем нет. Испытываю желание, чтобы Женя так не думал.