Падла

Лицо обдаёт жаром, кисти рук ласкает холод. Таблетки просятся в живот, а голова – пустырь, который не настаивает, чтобы его засадили или обложили плиткой, придавливая сверху тонной конструкцией. Совсем не так, ничуть не схоже с тем, что было с Елем, как было с ним, и с тем, что я испытывал. Мой космос изменяет положение своих планет прямо на ходу, не показывая мне ознакомительные чертежи, работая и не имея права отвлекаться, чтобы не сбиться, потому что его действия хаотичны, непредсказуемы, он их не ожидал, как и я. Он блещет спонтанностью, раскидывая вселенские тела из стороны в сторону, от одного воображаемого края к другому, и умудряется не задевать меня, наблюдающего за метаморфозами, держа за собой и отчитываясь по мелочам, словно по списку поздравленных родственников. Сколько осталось, я сам ведаю. Частично. Лишь образно.

***

К одиннадцати меня радует сообщение:

Ты продул ;Р 23:08

Загружается расплывчатая фотка, что по движению пальца растягивается во весь экран, не теряя качества: Елисей, смотря в камеру и поджав губы, умиляется. Причёска растрёпана, одежды очевидно нет, бёдра закрывает одеяло, а рядом, я не признаю сразу, весёлый и тупой одноклассник, такой же голый, но спящий, не знающий, что Ель позволил себе мелкое торжество надо мной, закрепив его фотографией с фронтальной камеры.

Он милый 23:08 Отвечаю 23:08 Кстати 23:08 Я не ожидал 23:09 У него не длинный, но толстый 23:09

Градом сыпется его впечатление, а во мне – всё тихо. Я даже поражаюсь, но продолжаю прочитывать каждое новое дошедшее до меня цифровое сообщение:

Я же типа угарнул над ним 23:09 Надо бы извиниться, да? 23:09 Я ж, блять, разошёлся 23:10 Соседи слышали. Стучали в стену 23:10 А я такой: «Несолидно» 23:10 Чат открытым оставил? 23:24

«Извинись, если так надо» – нехотя пишу. Ель здорово повеселился, а я не хочу, чтобы он весь на чувствах лез ко мне, хочу… подержать далёкое от меня размышление в руках и полежать с выпяченной губой, будто недоволен всем миром. Но, сука, от его повествования ухмылка только счастлива проявить себя. Да, мне смешно, в некоторой степени задорно, но – какой же бред! КАК ТЫ БЛЯТЬ ЭТО СДЕЛАЛ 23:26 ДВА ДНЯ 23:26 СУКА 23:27 ЕБАТЬ ТЕБЯ В РОТ, ЕЛИСЕЙ 23:27

Ты не представляешь себе, как я ждал 23:27 Готов всё в мельчайших деталях рассказать 23:28

И он рассказывает: в первый день, когда кидал парню зрительные намёки раздутого содержания, спёр его сотовый. Тогда-то и началась промывка мозгов: Ель якобы нашёл оброненный по дороге телефон (без какой-либо защиты), вечерком звякнул контакту «Мама», договорился с ним о встрече и тем самым оказался в неприступном от гомиков ложе. Мама Ткачёва оказалась женщиной добродушной и крайне гостеприимной – так его пустили за семейный стол, пригласив к чаю. Ткачёв бомбил бы, если бы не присутствие родительницы, а ей Елисей пришёлся по вкусу – хороший, добропорядочный мальчик. В общем, сладострастно обласкала его, пока Ткачёв плевался органами. После посиделок, сынка попросили проводить гостя, там, на пороге, начался гон, из которого победителем вышел Ель, с приведённой пафосной фразой, видимо, уцепив в мозгу спусковой механизм. Конечно же, Елисей вбил себе его номер, ему – свой, понаоставлял ради смеха в браузере вкладок с жёстким гей-порно и несколько заметок более завлекательного – письменного содержания. За свой интерес чувак отвечал и прочёл. Ночью Ель не отвязывался – писал, звонил, а тот не блокировал. То есть уже тогда проникся образом парня нетрадиционалки. Второй день Ель проявлял нового рода внимание, привлекал, как мог и умел, а может и умеет он многое.

Он несильно сопротивлялся 00:14

Я улыбаюсь, дочитывая, а потом отпускает, и я теряюсь – в центре вселенной пусто.

***

— И где твой гигант? — спрашиваю, когда Ткачёв не светит в поле зрения. — Он не придёт, — отвечает Ель, — отсыпается после расширенной программы. — Нахально усмехается. — А твоё золотко где ошивается? — в речь проникают саркастичные капли. — Всё там же. — В такт киваю. Но Еля мой ответ явно не устраивает: на лице прописанное недовольство. — Где ему ещё быть? — И правда.

***

Ключи остались при мне – бессмысленно гонять Женю туда-сюда, а то, что он может передвигаться на одной конечности, пропрыгивая весь путь, меня не убеждало, и я ожидаемо дал отворот-поворот, чтобы лишнего не думал и реабилитировался – по-скотски, но мне спокойнее. Взаправду. Холод мизерно колышет, забираясь под куртку и пуская по коже мурашки. — Угадай кто, — произношу, вытягивая ключ из замка – используется только верхний. — М-марк? — запинается. — Кто бы ещё. Захожу к Жене, а он на кровати, перевязывает бинты. Рядом ровно лежат тюбики. Подняв голову, он смотрит, не отрываясь, и слабо краснеет, не предполагая деть себя куда-либо. — Помочь? — Нет, спасибо, — проговаривает с улыбкой и заканчивает кропотливое дело. — На кухне чайник вскипел. Если хочешь, можешь налить. В ассортименте – как обычно. — Ходишь свободно, пока не припераюсь? — Усмехаюсь и кидаю сумку, где-то у стола. — Я не перенапрягаюсь, — произносит словно вдыхает воздух. Сегодня ему намного лучше. — А ты будешь? — Я? Да… — Что пьёшь обычно? — В такие подробности я не вдавался. — Чёрный чай с двумя ложками сахара. — Скромно. Киваю, принимая заказ. В тусклой квартире многие орнаменты уже природнились взгляду – что отходящие обои, незаконченный ремонт и новенькая кухня, где я без труда нахожу необходимое мне. Обосновываюсь как у Еля, лишь не заселяюсь на долгосрочный период. Не хочу. Хочу каждый день приходить – мне не в лом шагать дополнительное расстояние, чтобы встретиться с худым фасадом и изгаженным подъездом, ведь за ними меня всегда ждёт другое – другой человек, которого я и знать не знал, обзывал по фамилии и глядел со стороны, не наполняя содержанием сосуд из мяса и костей, распечатанную с фотографии внешность и образ замечательного ученика, которого используют для выгоды. Таким образом его использовал и я. Видение того дня гложет и сокрушает. Мне нужны силы, чтобы отвлечься от него и перейти к более материальному, к кружке, ложке и чайнику. Хреново справляюсь. Мы сидим в своей тихой атмосфере. Женя греет руки о кружку. Я тоже, не задумываясь о прохладе. Парю под потолком, не прилагая мыслей, пялюсь в чёрную дыру и ожидаю от неё действия, любого, которое она может совершить – закрыться, расшириться, забрать меня и выкинуть из белой. А ещё знаю, что здесь я сижу из-за Жени – я не могу его оставить, особенно сейчас. Из-за того, что мы сделали, из-за того, на что пошёл я и как поступал дальше. Все размышления давят и напускают грусть, от которой мне не скрыться и которую я не хочу принимать. Элементарно не могу. Женя спрашивает, как я, беспокоится, а мне смешно, ядовито так и капризно. Спрашиваю, могу ли обнять его. Он не успевает закипешить и даёт согласие. Это прикосновение разнится с тем, которое я ощущал по пьяни, то ли потому, что трезв и могу оценить детали, то ли потому, что Женя тоже держится спины, моей, своими худыми пальцами трогая сквозь ткань. Я снова валю на кровать, не разнимая рук. Тепло и приятно, как в собственном доме, что окутан неведомыми мне чувствами, где больше никого не существует, кроме нас. Где я и он. Где дует щадящий ветер и стоит прекрасная солнечная, но не жарящая погода. Я теку. — Морит, — произносит Женька. — Это да. — Меня клонит ко сну, но я уговариваю веки держаться открытыми, чтобы взглянуть на него. Я ведь хотел оставить на нём след, что будет ярче раны Еля, но не понял, что уже оставил его. — Марк? — М? — Мы… встречаемся? — А ты хочешь? — Не знаю. Просто... приелась мысль, – видел по телевизору давно, – что некоторые люди не считают, что они встречаются, пока не скажут об этом напрямую. — Ты, что, ещё ни с кем, — перебиваю простодушное «мутил», — не встречался? Молчание тешится недолго. — Нет, не встречался. — И не целовался? — Целовался. С девочкой. Один раз. — Слушай, а ты у нас не натурал, случаем? — Сомневаюсь. Ведь… ты мне нравишься. А ты – не девушка. — Как бы неожиданно это ни было. — Смеюсь. — Выходит, я – твой первый опыт? в плане – нетрадиционной ориентации? — Ну… стало быть. — И смущаю, и порчу настроение – есть у него и другой опыт в одноимённой области. — А твой, Марк, кто твой первый опыт? — повторяет, чтобы не исказить смысл. — Вообще, первый раз я мутил с девахой, где-то на пьянке, а за ней, там же, был пацан – вместе сошлось. Никакой любви или романтики. — Пускаю ухмылку, их и сейчас нет. — Ни с кем долгосрочные отношения не строил – не интересовало. Пара недель от силы, и мы разбегались – я испытывал скуку от них, весь азарт выветривался, как и желание. — Будто слабый одеколон, теряющий свой запах через несколько часов. — Такие дела. — А Елисей? — Мы не встречались, ебались иногда, сидели вместе и отрывались. — Он… тебе больше друг? — Навряд ли. Но очень близко. — Это странно. — Женька утыкается в шею, ища где бы ему согреться. — Я бы не променял такого человека на себя. Возможно, лишь оттого, что Женя не такой человек, я и смог отодвинуть Еля на задний план. — Я – не ты, — произношу бытийным тоном. — В любом случае, мы будем, как прежде, общаться. Этому ничего не мешает. Или будешь за «бывшего» ревновать? — Я… не знаю. Для меня слишком естественно, что вы вместе… А ты и я – нет. Разве это – не мечтания? — Давай спрошу ещё раз: хочешь встречаться со мной? Женька шевелится, но не пропадает. Замирает, ищет спокойствие. — Что мы будем делать, встречаясь? — Хороший вопрос. Обычно за руки держатся, когда гуляют, — своими же тешусь о складное тело, — сосутся на виду, подарки всякие делают, даты запоминают. По мне так, это, сплошь и рядом, – демонстративные ритуалы, без которых, как такие думают, ближе быть нельзя. — То есть можно и без ритуалов? — Женины волосы щекочут подбородок. Отвязываюсь, чтобы взглянуть в рдеющее лицо и штиль переимчивого ожидания в его глазах. — Да, — смеюсь, — как точно я не знаю, но, поговаривают, есть ребята, что иным способом проявляют своё отношение друг к другу. — Женька непонимающе хлопает глазами. — Будто они дети индиго или аутисты – чудаковатые, но отличительные. — Я не такой. — Выдаёт прописанную смиренную улыбку. — Я не согласен. — Возможно, прозвучит насмешливо. — Может быть, ты, действительно, не из одарённых, но и не приземлённый до уровня плинтуса. Вот ты хочешь встречаться так, как это делает большинство подростков? Намеренно выпячивать тем, что вполне себе можно и спокойно изобразить, не играя никаких ролей и примитивно не переигрывая? — Так – нет. — А как хочешь? Что будет по тебе? — Пожалуй… быть рядом, как мы сейчас, — со словами пуще краснеет, — и говорить по возможности. — По возможности? Как по случаю, что ли? — Не понимаю вовсе. — То есть, — Женька с извинением улыбается, уводя глаза, — когда… я смогу сказать, — мнёт губы, — всё, что считаю нужным. В те моменты, которые захочу я. — Тебе нужно так мало? — спрашиваю, хоть и знаю ответ. — Да. Этого достаточно. — Его руки за моей спиной складываются в кулаки. — Я не представляю, чего больше могу попросить. Как же это мелочно. Его ход мыслей, его запросы, его желания – довольствуется тем, что доступно, как в предписании религии, которой он следует, веря, что так правильно, зная, что это и есть одно из лучших благ, что он может получить прямо сейчас, без затраты на доставку, без денег, без знойных чувств, и восторгаясь, что является счастливчиком, которому повезло выиграть в лотерее жизни замечательный приз. А я – уёбок, которой хочет всё больше и больше, который не чувствует дна и предела, который знает наверняка, что получит колоссальный результат, приложив сил по минимуму. Ведь так и было: немного постараешься, сделаешь вид, что употелся, и готово – на украшенном громоздком столе передо мной словно на показе выстраивались сытные порции чего, собственно, я пожелаю – в рамках закона, в устоях морального видения мира, в нише социального взгляда на общество, и за их пределами, всё обращалось доступным. А что сейчас? Я доволен, что нахожусь с тем, кто ранее мне представлялся никем? кто был лишь объектом далёкого наблюдения? кто сделался интересом на один вечер? кто, теперь, раскрылся передо мной со всеми страхами и желаниями, чувствами иного плана и тайной, которая захоронила его успешное обучение и отсутствующие взаимоотношение с людьми, за границей квартиры неполной семьи, будто самолично, по пуговицам, расстегнул рубашку, обнажая бледную грудь с прописанным текстом, оставляя на моё попечение дальнейшее использование, доверяясь и не требуя ничего взамен, лишь смотря горячими глазами и касаясь ушей тяжёлыми вздохами. — Марк, — зовёт Женька. — Возможно, я хочу такого же, — отвечаю, не слыша вопроса, не зная, будет ли он или чего другого от меня ждал Женя, но он не возражает, ему хватает. Его тело аккуратно примыкает к моему, не оставляя между нами ровным счётом ничего, кроме мельчайших частиц. Прижимая его к себе и себя к нему, я поднимаю глаза, ловя краем угол плаката. Их же дофига в комнате развешено, а я уже не обращаю внимание на них, как на диковинную вещь, кидающую в ностальгию. Они есть, и я забыл о их существовании. Представляю на секунду, как каждая группа отклеивается, отрывается, отделяется от стены и любым образом, пригодным для бумаги, совершает полёт до ближайшей поверхности, вертясь, закручиваясь, ложась пластом на кровать и укрывая нас от света, от чужих мыслей и раздумий. От непозволительного вмешательство, что такие, как я, могут себе позволить. И позволяют. Вполне успешно, не думая, какие вселенные уничтожают, насыщая свои собственные. Я закрываю глаза, чтобы утаить самого себя.