Падла

С каких пор один человек начинает существовать для другого? Когда увидит и начнёт присматриваться? прислушиваться? Когда впервые заговорит и обратит свою речь непосредственно к нему? Когда выловит в себе желание быть с ним? Или намного раньше – когда понимает, что думает о нём, не видя, не слыша и не разговаривая? Когда возникает образ в голове? Когда хотя бы одна мысль обличается в него? в любую часть, что принадлежит ему, как-то связана с ним, неким волшебный свойством даёт знать о нём? Когда для меня начал своё существование Денисов? Как Женька? Не помню. Мы учимся вместе с первого класса. О его присутствии я слышал каждый раз на перекличке или пропускал мимо ушей, видел его, когда попадался на глаза, но я не думал о нём, как о ком-то более стоящем нежели «человек из класса». Так в какой момент он перешёл границу небытия? я заметил его и стал думать о «Денисове – человеке из класса, немного лучше остальных, намного хуже меня»? Грань настолько размыта и отдалена, что я не помню. Не могу вспомнить, сколько бы сил не прикладывал. Оно ушло в подсобку, откуда его не вытащить. Не разыскать. Не откопать. Оно погребено, такое чувство, навсегда. Словно там ему и быть. В коробке прошлого меня до сих пор отживают остатки диски, подвески в целлофановых пакетах, напульсники, на дне лежат постеры из журналов и некоторые вырезки. Я был фанатом, но концерты не посещал. Почему? Там было бы достаточно весело – живой звук, реальные кумиры, давящая толпа, что желает оказаться в первых рядах и по счастливому обстоятельству коснуться тех, кто на сцене. Там бы я мог встретить Женю, и он бы начал своё существование тогда. Но всё случилось определённо позже, когда я сложил любимые вещи на бессрочное хранение. Возможно, до знакомства с Елисеем или после. Здесь я теряюсь в воспоминаниях – они сумбурны и идут сплошным комом: как в моей жизни появился Ель, она нашла себе новые пути шествия, запутанные, непрямые, местами необъяснимые в том, как я в них угодил. Сюда и Женька примкнуться не мог. Или, наоборот, для него возникла подобная возможность. Есть ли смысл размышлять? По мне так, нет. Никакого. Я в другом времени. Закрываю коробку и отставляю в угол. Больше я ничем не могу забить голову.

Спокойной ночи. 23:46

Пишет Женя. Отвечаю подобным и убираю телефон, складывая руки, сжимая пальцы, ответно вникая в тепло с двух сторон. Я прогорел.

***

Елисей рядом, я дальше от него. Женька сидит по-прежнему дома, но я чувствую, или представляю, что чувствую, смотря на пустое место, что он находится в классе, за своей партой, с неизменным умиротворённым выражением, которое будто смазано для меня, весь его образ размылся перед глазами. Я не вижу чего-либо определённого или конкретного, как бы не напрягался – и это тяжело, зрение подводит, я щурюсь как малозрячий, но подмоги не встречаю, изнемогаю себя. Просыхаю. Нет других путей. Они отсутствуют передо мной. Исчезли. Если не на совсем, то надолго. Исчерпали себя. Сожгли. И задели меня, оставляя без направления, без видимой дороги. Как залипший, домогаюсь пуговицы, пришитой Женей. Она не отрывается, крепко держится. Вспоминаю, как было: как его пальцы изящно обходились с бытовыми предметами, как касались ткани и не желали тронуть меня, как тонули, скрываясь, в сотне мелких блестящих и матовых пуговиц, как глаза следили за контролем и как тело исполнительно относилось к незатейливому делу, к которому я бы не притронулся. Оно ведь «девчачье».

***

Сегодня я тоже иду к нему. Снова без цели, без плана, без мыслей. Тянет туда, притягивает магнитом вставить ключ и повернуть его и произнести, что я пришёл. Поворот хрустящий, дверь гремит, а из квартиры льётся музыка. Linkin Park – без проблем узнаю. — Жень, — повышаю голос, чтобы затмить Честера. Парень выглядывает из-за угла со стороны кухни, держа оторванной правую перемотанную ногу от пола как подбитая птица. — Привет, — слаженно улыбаясь, проговаривает он. Я пялюсь на бесхозно раскрытые ключицы – v-образный вырез тонкой футболки, висящей на его плечах, бесстыдно оголяет их и подвеску, которую я отдал ему. Впервые могу рассмотреть их, и меня заманивает развлечение: доселе они прятались под рубашками, воротник которых всегда закрыт под горло, до последней застёжки, до затянутого прилежно галстука, и футболками, которым не нужен настолько глубокий вырез. — По хате гуляешь? — подбирая слюни, интересуюсь я. — Мама попросила приготовить ужин. Сижу на кухне. — Женька складывает руки вместе, не отрываясь от меня. — Е-если… ты голоден, и можешь подождать, то – приглашаю на ужин. — Какой он скромный. «Это, что, подобие свидания?» – возникает неадекватная мысль. В Жениной голове подобные сливки не водятся. Сто пудов, вежливость и желание благородно отплатить за то же хорошее, «доброе» отношение. — Не буду отказываться, — пусть я и не покрыт хотением вкушать чужие плоды. Женя значительно радуется, словно соглашение значит для него нечто большее, чем я его обозначил. Не то чтобы он стал ветреным, после того, как поделился причиной своей болезни, он подозрительно быстро оправился. Сомнения вгоняют в ступор. Неладно. Нескладно. Неправдоподобно. Он со вздохом вспоминает о том, за чем, подкашиваясь на нездоровой ноге, идёт в комнату. Стойко тыкает, что в помощи не нуждается – просяще-приказного тона я не понимаю, от Жени, и стопорюсь, пытаясь разобраться. Он возвращается с парой соток и мелочью. Усердно сбагривает в мою ладонь, как щепетильная кондукторша. Лицо приобретает черты исполненного долга. — Мог не возвращать, — улыбаюсь и прикидываю, каким образом незаметно подсунуть наличку ему. Женя прослеживает ход мыслей, взгляда и отходит. — Надо. Было. — Как-то опираясь на пятку, он прошагивает расстояние до кухни, хило притесняемый мной. Первым встречает меня запах мяса, прибывающего в стадии готовки, в здоровой кастрюле, что пузато расположилась на плите. Рядом глубокая миска, доска для нарезки и побелевший нож. Если не внимать рабочей области, то комната остаётся, как раньше, прибранной, не тронутой человеком. — Ты садись, Марк, — произносит Женя, возвращаясь к оставленному делу. — Что готовишь? — спрашиваю, поочерёдно скидывая рюкзак и ссыпая в него деньги, затем садясь самолично. — Тушёную картошку. — Нож звонко встречается с пластиком, проходя сквозь овощ. — Ты… употребляешь свинину? — говорит, приложив согнутый палец к губам, в полуобороте. — Я – веган, — отвечаю уверенно. — Правда? — А он верит. — Нет, — усмехаюсь мелкой шалости. — Употребляю, не волнуйся. — Некоторые слова он подбирает крайне эпично. Женя метается между чем-то похожим на негодование, изумление и раздувание щёк и губ. Он избирает их смесь. — А если бы не употреблял, заново начал бы готовить? — ненарочно интересуюсь. — Нет. — Напускает брови. — Приготовил ещё чего-нибудь. Что ешь ты. — И зачем-то опускает глаза. — Ты обиделся? — Нет. — Вновь смотрит. — Просто… я всё так же далёк от тебя. Мне трудно понимать твои мысли. И ход рассуждений. Тебя в целом. Я знаю, — его пальцы плетут из себя узелки, — что ты имеешь в виду, почему смешно, но… может быть, это я разучился радоваться чему-то по-настоящему? — Не более чем «мысли вслух» – случайно оброненные передо мной, не требующие моего участия. Им хватает пустого наблюдения, будто и не заметил, лучше уж музыка вберёт все соки тишины и приобретёт оттенки знакомые старому уху. Поместив в себя тоску, Женя отворачивается. Нарезает картошку, надзирательно проверяет кастрюлю. Автоматические движения ему не изменяют, строят из него машино-подобную конструкцию, что на «отлично» справляется с поставленной задачей. Может быть, он не разучился, а ещё не вернулся оттуда? Куда там – наверняка, он лишь делает вид, что ему лучше, убеждает себя в том, что то, что произошло, с каждым днём отдаляется от него как плохое сновидение, улыбается маленькой публике, чтобы та меньше сопереживала ему и тряслась за него, и отчаянно хоронит в себе сокрушение. Однако, встаёт один вопрос – почему я считаю всего Женьку до костей правдивым? Ошибка моего представления? Сам придумал, сам повёлся? Только этому парню не хватает навыков для отточенной игры, которой можно без колебания восхищаться. Он не умеет быть таким: если хочет спрятать, то видно, как и куда; если недоговаривает, оставляет пустое место; если хочет чего-то, показывает собой, как нуждается и для чего – вот так всё просто в нём. В Жене Денисове. — Марк, ты умеешь готовить? — спрашивает, чтобы разбавить пение. — Нет. — Как много таких ответов. — По-моему, в нашем возрасте это без необходимости. Кроме исключительных случаев. В универе, без родителей, другой вопрос – придётся выпутываться. — Ты прав. — Его голос тёплый. Касается моих рук, отогревая, забирая холод. — Думал о том, куда поступать? — Тоже нет, — кидаю, — не рано ли об этом? Времени дофига. Год на разгон есть. — Я не думал ни о грядущих экзаменах, ни о поступлении, ни о ВУЗе, ни о профессии – папка в голове по данному поводу содержит один лист, с жирной надписью «Потом». На рассмотрение не идёт и очередь не занимало. — Ну а сам? — Мной безумно овладевает желание взять что-нибудь в руки. Не могу сидеть на жопе мирно. — Хочу пойти работать. После выпуска. — Я оценил строение его тела – максимум, консультативная работа. — Но мама против. Я ведь и после девятого хотел уйти. Чтобы она не напрягалась, больше отдыхала. Чтобы у неё наконец-то появилось время на себя. Услышав о моих планах, она пригрозила красным светом – не стоит мне соваться туда, где мне, пока что, места не отведено. Она хочет, чтобы я поступил в университет, отучился и нашёл заслуженную работу. С призванием. Я говорил, — сглатывает, — что не вижу планов на будущее, а она о том, что найду, определюсь, чего сейчас судить? А я не знаю, куда меня тянет… — Очередная порция уныния. — С того момента я задумался совсем о другом: если бы я так хотел помогать деньгами, как говорю, то уже разыскал бы способ, как найти работу по силе и уму, а я лишь забиваю себе голову тем, что мама узнает и начнёт волноваться. А я не хочу. И так пускаю себя по кругу. Кажется, в этом отношении… я достаточно эгоистичен. Эгоистичный Денисов, который усердно суетится о том, чтобы близкие к нему люди не ворошили недостаточные мысли о нём, зазря, по его счёт. Только мне кажется, что его утверждению не хватает подоплёки? Той самой доли эгоизма, что превратила бы его в человека, о котором он сам выражается? Он наворачивает беспричинные орбиты. Пока я отсиживаю краткий срок, изредка вдаваясь в песни начала двухтысячных, а когда нет – напрочь упуская их мелодию и слова, Женька обласкивает кухонные приборы, проявляя к ним гуманное сопереживание, не думая подниматься выше по той причине, что имеет возможность управлять инструментом, и относясь с почтением к неодушевлённым предметам. Комната наполняется одухотворённостью и порождением жизни – видением её там, где быть её не может. Чрезмерно тонкое отношение Жени заставляет меня думать так, что сам я накапливаю в себе нечто подобное. Как использовать, конечно, не знаю, но откладываю поближе, чтобы в нужный момент применить. Я будто заразился. Нарезав картошку, Женька сразу моет доску и нож, расставляет, раскладывает по местам. Проверяет дела в кастрюле. Когда приходит момент, закидывает картошку, заливает водой, регулирует температуру и по старой схеме с грязной посудой. Смотрит на часы, затем на меня, говорит, что нужно подождать. И ничего не остаётся. Как полагается хозяину, Женя, первым делом, обслуживает гостя. Согласно этикету, правилам тона и приличия – воспитание или педантизм? Оба варианта увесисты – одному научили его, другому научился сам словно времени свободного было не счесть. По сути, так и случилось. Набрав порцию себе, он садится напротив, как в первый раз, первую встречу, аналогичное знакомство. Я сверяюсь с прошлыми визитами – вроде бы, ничего не поменялось: за мной положено ухаживают, предоставляют лучшие вариации из возможных, в ущерб собственному комфорту, определяют и говорят, что в не своём доме мне можно не париться. В общем-то, я делал так же, когда у меня пребывал Денисов. Будто мы похожи. Пробую и всё же таю – слишком по душе домашняя стряпня. Разливистый вкус оседает на языке танцующей нотой, а горло прогревается горячими картошкой, что не удумала развариться, и мягким мясом, легко поддающемуся зубам. Тянусь за второй ложкой, пробую, а чувства не отпускают, разгоняют аппетит, а я держу себя на цепи – и есть зачем: испытываю невнятное разуму дежавю и стараюсь различить его, отвлекаясь от наступающего голода и погашая его новым глотком. Женька ест аккуратно, открывая рот и пропуская ложку в себя. Знаю, дело в нём. И в атмосфере, что он тащит за собой, как чемодан наиважнейших вещей, необходимых для выживания, неимоверно громадный, тяжёлый, неподъёмный, но он умудряется тянуть его за собой. Гашусь, как понимаю, что же это – какая-то накрученная семейная сцена, где я играю роль вечно возвращающего с работы мужа, принёсшего с собой добро, в виде домашки или радости и, несомненно, высококлассного себя. А Женька, получается, жена? Держит чистоту, заботится о пришедшем мне, теперь и готовит. Обхаживает. Кривая картина выстраивается. Женя мало тянет на бабу. Он просто хорош собой, обладает теми женскими умениями, которые помогали и до сих пор помогают ему по надобности, он знает цену вещам, потому что никогда не был богат, и потому трепетно относится, знает, как нужно обходится с ними, чтобы они прослужили долго и верно. Ещё он думает. Много. Иногда лишними словами, но всё это и есть он. По поводу ориентации – чёрт его знает. И опыт отсутствует, и примеры родителей – из чего ему выбирать? Даже печально – он мог бы быть другим, а стал таким. Беспомощным телом под моей прилагаемой едва ли силой. Подавленными криками перед Елевским ножом. Растерзанной душой под грудой острых обстоятельств и неготовностью посторонних выслушать и понять. Принять. Берёт холодная дрожь, когда синие глаза поднимаются на меня. — Соли не хватает? — тихонько спрашивает Женя. — Хватает, — сомнительно отвечаю. Пусть я её не чувствую, мне нравится потаённая в меру сладость. — Может быть… переварилось? — Слышу в своей голове усталое: «Понеслось», и такое же жалеющее. По какой причине – хер знает. Докапываться до источника не хочу. — Нет. Вышло очень вкусно. Происходили такие ситуации в компании Еля, но они же другие. Местами безбашенные, неадекватные, пугающие. Без тормозов и оценки. Всегда гремящие и оканчивающиеся чаще сексом в кровати, где я тонул, нежели спокойным времяпрепровождением за телеком. Сейчас я на другой земле. Плыву в чужом корабле. Или же плыву за чужим кораблём, желая оказаться на его борту и, наконец, отдохнуть? Пустая голова не даёт пищу размышлениям. — Твоя мама не говорит тебе об этом? — спрашиваю на рыхлой почве. — Говорит, — слабо улыбается, — ей нравится. — Тогда откуда неуверенность? — Оценивать больше некому. — Он оставляет ложку в тарелке, сжимая одну руку в кулак, второй хватаясь за локоть, постепенно поднимая выше, собирая остатки рукава и достигая плеча, куда склоняет голову. Ключица выпирает, а конечности словно нацелены сокрыть развращающие участки тела. — Кроме меня. И мамы. Я не вдаюсь глубоко. А ей, мне изредка кажется, трудно подстраиваться под критерии, оценивание. Это ведь нелегко. После работы. Тяжёлого дня. Наверное, хочется отдохнуть и съесть чего тёплого, чтобы просто лечь спать. Подвеска слабо блестит, прячась в ткани. — Хотел бы, чтобы отец оценил? — Жене всегда не хватает этого куска мудака в родственных пазлах. — Да, хотел бы. — Надолго опускает веки. — Я думаю, что иногда хочу слишком многого. Разве это – много? Для него мечтать, в принципе, приравнивается к «хотеть сверхмеры»? — Например? — строго интересуюсь. — Могу поспорить, что твоё много и близко не стоит к моему. — Тянусь через стол. Женька словно отходит ото сна. Смотрит и глотает. Меня. И видится мне, что ищу я не корабль на гладкой мели, а утягивающий с концами водоворот, небывалой силы. Страшный. Тёмный. Но зовущий.