Падла

— Н-например, — запинается он, вздыхая, — хочу, чтобы отец вернулся. Неважно с какими результатами и вестями. Но, я понимаю, это – его желание, его жизнь. Он хочет найти то, что будет по душе. Что возродит в нём огонь, который вернёт в молодость. Ему нужен глоток нового воздуха. Я знаю, но… слишком далёк от принятия. Мне нужно, чтобы он был здесь, с мамой, поддерживал её. И работал за неё. А она знала, где он. Потому что… её незнание делает только хуже, на самом деле. — И этого много? — Я думаю, что… достаточно много. Ведь мои желания идут наперекор тому, чего хочет сам человек. — И что? — легкомысленно пускаю. — Почти все мои желания, или даже все, — смею сомневаться, — связаны с тем, так или иначе, что мне придётся перейти кому-то дорогу. Оставить кого-то ни с чем, для того, чтобы я осуществил своё желание. Зачастую, подобное явление – норма. Действует обмен. Кто встаёт на плечи, кто подставляет их, как голову или мысли. Один займёт их место, престол. Такова данная нам реальность. — А как же… компромисс? — Так его разыскать нужно, как край света. О нём знают, представляют даже, что он есть из себя, а достать его ни у кого не выходит. Попробуй найти такое согласие между людьми, которое устраивало бы обоих – постараться надо, изогнуть извилины в черепе покруче, чем в йоге и камасутре, вместе взятых. Как с тобой и отцом: какую альтернативу здесь, в укоренённом доме, ты мог бы предложить ему, чтобы он был счастлив как подросток? — Я не знаю, — мотает головой, — мне мало известно о нём… Боюсь, что уехал он не только из-за работы. Но и не знаю наверняка. Поэтому и предложить ему мне нечего. — И назревает другой вопрос – хер люди по-нормальному договаривают свои мысли. До конца. В основном. Есть такие, что всё высказывают. Но не все запоминают. Характеры разные играют. И прочая лабуда. Из-за этих чёрствых наслоений добраться до сути практически невозможно – никакие разговоры, компромиссы и переписки не помогут. — Марк… — Я в курсе, что ушёл от темы, — тупо ухмыляюсь оправданию, — чего ещё хочешь? Чтобы пополнить копилку «множества». — Я… хотел сказать, что ты высказываешь умные мысли. И правдивые. Не могу не верить тебе. Но от озвученной тобой ситуации становится грустно – так погибают цивилизации. — Образ разрушающихся монументальных строений вызывает благоговейное вожделение – он прекрасен. — Я толком и не знаю, — утыкаясь в картошку, он колко усмехается, — чего хочу ещё. То есть знаю. Но мне неловко говорить. При тебе. — Почему? — Потому что… я думаю, что это связанно с тобой. — Заинтриговал. — Расплываюсь по столу. — Я отсюда не уйду, если не узнаю. — Я думаю, пожалуй, даже убеждён в том, что счастье мне светит только с одним человеком. Мне будет хватать его, а ему – меня. И я хочу найти этого человека, с которым не прочь провести всю жизнь. Передо мной два вопроса: видит ли он меня этим человеком и верит ли сам в его существование. — Думаешь, это реально? — спрашиваю так. — Без понятия, — откровенно бросает, — я знаю, что малая часть людей, любящих друг друга и сочетавшиеся в браке, не теряют к друг другу интереса, остаются близкими, понимающими, юными и живущими. Остальные – теряются, разводятся, проживают в мыслях, что всё могло бы быть лучше, ища причину, из-за которой жизнь идёт не тем ходом и почему сейчас не так, как было раньше, грустят и сгорают. И я не представляю, как долго буду с тем человеком, которого воображаю, когда встречу его, пойму, что он – это он. Может быть, это случится через пятьдесят лет. Или десять. Через месяц. Завтра. Или уже… случилось. — И ты думал обо мне, как об этом человеке? — Мистическая фигура гуляет по диалогу. Меня она не устраивает. — Думал. И сейчас думаю. Я могу говорить с тобой. Могу молчать. Переживать и разделять часы. Но это всё – с моей стороны. А что с твоей, Марк? Чёртовы вопросы-ловушки, они вытягивают наружу. — Трудно сказать. — Занимаю рот едой, чтобы подумать. — Я ещё не определился, что… чувствую к тебе. — Как будто мне уже доводилось плотно раздумывать о подобном. А тут надо – сам понимаю. И Жене, и мне. — Ты мне нравишься – это да. Но есть кое-что ещё, что не даёт покоя. Почему я здесь. С тобой. За этим столом. — Жую губы. Ясен как херов день, что это – но ему же не скажешь. Мне и то, думать запрещено. — Возможно, желание защитить. Оградить. Вот из этой области. — Это желание… оно отягощает? — Его кидает в старую тропу – он ведь рассказал, накинул груз. Теперь печётся. — Нет. Наоборот, даёт силы. Чтобы использовать их в этой стезе. Тоже опыт. Хоть и горький – для тебя. — С тобой, мне кажется, я могу пережить. — Да? Кивает. Неутруждённо. Возможно, мне стоит лучше обдумывать свои желания и определиться с тем, что мне необходимо сейчас. Для меня видимо одно – я не хочу наблюдать за его терзаниями. Никоим образом.

***

Ужин хорош. Атмосфера постыла. Затмила нужное мне. Увела в дебри, в которых орать и искать пути спасения надоело до тошноты, и потому, мне кажется, проще принять предлагаемые путеводной стрелой положения – куда бы я не сунулся, они встают передо мной выбором: пойти дальше и плутать или признать их, превозмогая себя, свои мысли. И я не могу решиться. Не могу взять и так просто отказаться от себя. Засиживаюсь до темноты. Оно держит, просит ответа в краткие сроки, а я борюсь, выпуская напор и показывая, каким не смеренным могу быть. Но – с чем я сражаюсь? Кого побеждаю? Перед кем проигрываю? Ответ очевиден, как дорожный знак, но я продолжаю закрывать себе обзор рукой, играя идиота, в котором нет силы смотреть на реальную ситуацию, творящуюся перед ним. А передо мной только Женя, он подзавис, глядя в окно. Не прослеживаю направление взгляда, дело даётся трудно. С напряжением продолжаю смотреть на него, забывая моргать. — Похоже, снег пошёл, — говорит и обращается. — Хочешь посмотреть? — Втупаю. — С балкона? Если… будет видно. — И невинно улыбается. Соглашаюсь, подавая Жене руку. Он не понимает, хлопает некоторое время глазами. Смущается, но аккуратно берёт, не поднимая глаз. Говорит, что ему лучше тоже обуться. Я действую по привычке. Туда-сюда, замедленным ходом. В комнате захватывает плед, предлагает мне – отказываю, желаю почувствовать неравновесие холода и тепла в себе, трактовке он мало внимает, но не переубеждает. Накидывает на плечи и открывает оконную дверь, впуская морозь. Пара мелких снежинок-пылинок вбегает в квартиру и пропадает. Балкон перекрыт закрученными решётками, сквозь которые открывается вид на старые затхлые дома, мерцающие поочерёдно оконцами и мелькающими в них силуэтами. Меня пробирает до костей, Женя кутается в согревающую ткань, но не отводит себя от налетающей напасти, наслаждаясь ею. Названный им снег похож не более чем на подобие, слабую пародию, что не может потянуть роли оригинала. Почти бестелесный он ведом неугомонным ветром, что разбивает его о стены зданий, о металлические прутья, о наши горячие тела, и спасает, в последний миг искривляя траекторию полёта, помогая обойти препятствие, изобразив в натуре акробатический приём. Ледяные порывы покрывают кончик Жениного носа зимним румянцем, щёки розовеют другим чувством. Он жмётся, пытается переминаться, но нога голосит болью и пресекает его движения. Снег колется, щипается. Он неприятен и жесток, но Женя упивается им как небывалым чудом, которого ждал десятилетия. Изо рта бьёт белый пар, как только он открывает его: — Совсем похолодало. — В доказательство жмёт плед. — Это да. — Цепляется к губам. — Иди сюда, — зову и забываю, что Женя пострадавший, он не сигналит, следует моим словам. Представляет, чего я хочу, и прижимается. И я к нему. Когда хочу взять за пальцы, он разворачивается, накрывает пледом и меня, и потом с заботой сжимает мою холодную ладонь своей. Уши мёрзнут, отдаваясь болезненным ощущением в голове, кричащим жаром, образовываемой и захватывающей пустотой, но его прикосновение оставляет здесь – на балконе, в окружении подходящей на носках зимы, что не приготовила полноценного подарка, с ним – не таким потерянным человеком как я, что-то нашедшего во мне и решивший, что ему оно поможет, излечит, загладит все шрамы и высушит пролитые слёзы. Я начинаю верить в отведённую мне позицию, с Жениной колокольни. Не так уж плохо, не так одиноко, не так старо. Когда ноги устают, мы падаем прямо там, на бетонные плиты, а подстилкой служит ткань, подушкой – соседнее плечо. Женя ложится, прижимается, чувствуется мной, в отличие от противных снежинок, которые я потерял из виду. Из-за двери доносятся слабые слова LP на повторе, но его дыхание с лихвой перекрывает их. И гудящий ветер молкнет, когда его рука оказывается теплее моей. Когда я чувствую, что он отделим от меня, что не является частью того же меня, что он и есть тот, кто не может быть со мной. Несколько страшащая мысль оборачивает к Жене. Он надолго закрыл глаза, позволяя мне лицезреть его, изучать знакомые черты лица и оставленные порезы. Как выглядят люди, что закрепили за собой звание «грустных»? Как его мать, как назвал его я. Как они улыбаются? Как радуются? Что показывают, когда им негрустно? Что прячут? Когда страшно? Безразлично? Плохо или ужасно? Всё, что я знаю, что, будучи «грустным», Женя не вплетал гнусное чувство лишней прядью, неподходящим цветом, он откладывал его. Он грустный лишь в моей голове, когда я копаюсь в памяти, когда я вижу, когда я думаю, что понимаю. — Женя, — говорю. — Я не сплю, — отвечает он. И открывает легко глаза, моргая ресницами и сгоняя снег. — Просто… здесь хорошо. Он подтягивает ноги в тонких кедах, будто вспоминает о холоде, и ёрзает на плече, словно чувствует неудобство, которое вскоре уходит. — Мне тоже, — я забываюсь на мгновение, понимая, что снег исчезает, — хорошо. И здесь. И с тобой. И мы остаёмся друг с другом, шмыгая носами и по-детски усмехаясь.