Падла

Расставание делается тихим. Недосказанным. Женя, подперев локоть и прижав руки максимально к телу, прикрывает губы тыльной стороной ладони. Ожидает, пока я оденусь, смотрит в ковёр. Он не договаривает, хочет произнести и не решается. Давить или оставить выбор при нём? Поправляю капюшон и застёгиваюсь, не сводя с него глаз. Женька выходит из транса и также взирает на меня, едва ли отодвинув ладонь ото рта. Долгий зрительный контакт выдерживает, но уходит в смятение без слов. Не знает, что говорить, как провожать. Таких как я. — Скажи что-нибудь на прощание, — звучу я. Женя обескуражен, но открыт. — Я, — он ожидаемо распускает позу из-за внезапного прошения, — не знаю, что… именно. — Можешь что-нибудь о ключах сказать. — Вытягиваю за увесистое кольцо. — Да. Ты можешь их вернуть. — Скованная фраза и протянутая рука стоят многого, но я хочу потешить себя. — А могу и не возвращать. — Прячу пару оформленных кусков металла в ладони. Это ведь, в известной мере, похоже на флирт? И такие забавы приносят мне удовольствие. Почему? Раньше не цепляли? — Я уже могу ходить, Марк. Поэтому нет нужды закрывать за мной. — Упорствует, но в настрое проигрывает мне. — Пожалуйста. — И волшебное слово не уламывает моих мотивов, но его вид и так выступает усладой для меня. С каких пор? Перекладываю ключи в его руку, но не выпускаю, касаясь холодными пальцами. Женя вздыхает, ощущая тщеславную мощь. Вторую руку осторожно подношу к его щеке. А синие глаза беспечно горят. Не от страха. Трогаю волосы: они оказываются жёсткими, на вид – мягче. Поправляю чёлку, задевая ухо, и с возникшей расторопностью поднимаю его голову. Женя знает, к чему я клоню, не сопротивляется внешне, но внутреннее противодействие ещё играет со мной. Женька сглатывает и легко подаётся, мимолётно смачивая губы и приоткрывая рот – совсем неумеюще. Тянусь и притрагиваюсь, неосторожно дыша. Руки загораются, но их я держу в узде, забывая о губах и так вовремя вспоминая, не позволяя себе переходить девственную границу, невинности которой могла позавидовать растлённая нация. А я хочу её перейти, перешагнуть длинным размахом, стать несколько жёстче по отношению к Жене, схватив за волосы, запрокинуть голову до упора и углубиться языком. Адовые насыщенные мысли приливают к телу жар. Становится до безумия душно, одолевает желание скинуть одежду, забыть правила и разрушить того человека, которого во мне увидел Женя, которому доверился, которому может верить и которого может обожать, чуть ли не любить, а я в теле удерживаю под дулом пистолета мирную тишь, наперекор дотлевающим крикам, управляемый неведомыми помыслами и скрытыми где-то далеко за сознанием писаниями, что и удерживают мою блядскую натуру от опрометчивых действий.

***

Когда я дохожу до своей именитой улицы, снег пропадает с глаз. Его уход не приносит тепла, только холодит, когда я остаюсь наедине с собой. Дышать тяжело – нос забился. Голова кружится, а дыханием через рот я глушу все мысли изнутри. Не помню, говорил ли я себе, но повторю, на всякий случай, нужно прекращать думать о Жене, в подобном, изысканном и любимом мне, достойном меня плане, – он не для этого. Просто не стоит. Хоть эти мысли мимолётно приходят и сметаются тем же ветром, что занёс их, они имеют своё влияние надо мной. Силу неопределённого воздействия, что подталкивает, говорит забыть о рассудке и наслаждаться, пока есть возможность, есть момент, который необходимо ловить и выжимать из него всё, что выйдет, второй такой не выпадет, потом будет удовольствие другого менее или более приятного вида, но не точно такое же, отличающееся миллионом мелочей, что составят, сплотившись, одну колоссальную разницу, которую бы я приметил сразу. И пусть я забываю, почти сразу, о них, они могут снова выползти, как мертвецы из могил – более внушительно и захватывающе дух. Мне нужно отказаться от них. Чтобы не чувствовать в себе даруемую ими ущербность. Они буквально обезглавливают. Пускают с поводов шныряющее себе тело без центра управления и не догадываются о последствиях. А я догадываюсь – знаю, и потому перечу им, не освобождаю главенствующий пост, хотя, иногда, очень хочется бросить дело… Хочется быть животным. Как я мог быть таковым с Елем. А это – Женька. Простой и читаемый без строк Денисов, в которого глубоко смотреть не надо, но который наполнен этим свойством, который столь же безоружен передо мной, как в тот вечер, который отдаётся, посвящает себя мне и не боится, что я отвечу болью, – он готов. Готов ко всему: услышать, что я отказываюсь от него, потому что он не такой, как Елисей, узнать, что я больше не буду приходить, потому что надоело, и не увидеть перед собой меня с той физиономией, которую доселе я не выражал. Так часто. Или вообще. С ним я стал другим – мне это не нравится. Оно не моё. Сгоняю с лица усталость – не помогает, она вцепилась в меня с того момента, как я и Женя себе почки отмораживали на балконе. Меня уже заебало испытывать их – тупую боль и тоску ни по чём. Не проходит, не оставляет. Как грёбаные симптомы ВСД. Давит на сердце, а у глотки тошнота. Бьёт морозом сквозь одежду и студит сосуды. Ласкает идея затянуть уздечку, на шее виновника. Блять, но в чём он повинен? Он такой, какой есть, каким его воспитали, каким сделал себя сам. Смешно же! Уморительно. Но на лице ни капли смеха, лишь застрявший в зубах вопрос, который мне не раскусить. Я в тупике. Уговорчиво вибрирует в кармане телефон:

Выпей горячего, как придёшь домой. 21:23

Из него хлещет безграничная забота. Девать некуда, что ли? Именно, я забыл, больше же никого нет, язвительно брызжут мысли. Плохо. Я теряю контроль. Что ещё посоветуешь? 21:24 Не смелюсь записывать голосовое сообщение – знаю, интонационно оно выйдет ужасным. Колючим. И слизким. Получится сарказм. Никак не принятие его отношения ко мне. Раздеваюсь, разуваюсь. Прикладываю больше обычной силы, чтобы закинуть рюкзак в угол, к коробкам. Он громко врезается в стену, шумно валится на картон. Уши слышат стоны. Стенания. Преграда из ладоней не спасает. Меня берёт всплывшими ошмётками воспоминаний, что прекрасно ложатся в единую картину. Она не нужна, она тут без дела. Но перед сжатыми веками она до сих пор цельная, не разваливающаяся обратно на детали. Не переключается. Глючит. Висит перед сознанием. Становится хуже. Может быть, оттого, что не пил таблетки. А они ждут меня, сложенные на тумбе. Рука тянется, но сметает под чистую каждую коробку, а тело валится на кровать, преисполненное давящей энергией в органе, что безостановочно качает кровь, отбирая последнее. Я не читаю, что он настрочил, и говорю: — Если мои чувства не будут похожи на те, которые ты испытываешь ко мне, что будешь делать? Если я не буду с тобой встречаться? — сказал. Как-то умертвлённо. — Ответь голосовухой. Это важно. Мне важно узнать, как он отреагирует, каким будет его голос. Как преобразуются его эмоции. Ответка достигает достаточно быстро. Даже удивляюсь, с подозрением. — «Если не будут, значит, так тому и быть, разве нет? Не мне переубеждать тебя в твоих чувствах. Я приму такой ответ и буду на таком расстоянии, на котором позволишь находиться. Мне станет, конечно, грустно, но… не всё выпадает на долю человека. Что-то приходит, что-то уходит. И этим зачастую нет возможности управлять. Например, выбором другого человека. Я должен считаться с ним, иначе, где свобода? Где вольность? индивидуальность? Мои чувства со мной, а твои с тобой – нет обязанности перенимать чужое.» — И мне всё кажется, что Женька улыбается, понимающе. С поддержкой. С осознанием. Правильно так и безукоризненно. Разве он не идиот? Погорюет и пусть? Отпустил бы? Выбор? Я бы никогда не позволил. Всё перемешивается точно в супе. Я вынужден пальцами разглаживать собравшиеся морщины на лбу, чтобы извести напряжёнку – эффект ожидаем и невидим. Что же с ним? Щуря глаза, палю в экран:

Можно попарить ноги. С травами. 21.25 Или принять тёплую ванну. 21.25 После чая или кофе. 21.26

Сам этим занялся? 21.54 Дольше меня хотел просидеть на балконе 21.55 Идея заболеть льстит? 21.55 Шлю, будто не замечаю, его озвученного ответа. Хочу не замечать, но я уже его прослушал. И понял, как далеко мы находимся друг от друга: Женя стоит на ступенях повыше, а я не поднимаюсь со дна. Мне ведь и здесь хорошо, а там, где существует Женя, нет таких, как я. Нам нечего ловить там, где высоко, одухотворённо, где обитают гуманизм и альтруизм, сплошная толерантность и освещённое одобрение. Где, дай волю, заголосят ангелы, вручая ореолы безупречности победившим в номинации покруче оскоровской.

Я выпил чай. 21.55 На самом деле нет, не льстит. 21.56 Но интересно заболеть, чтобы пропустить ещё. 21.56 С прямым выходом на каникулы. 21.57 Долгосрочная путёвка от школы обеспечена. 21.57

Вспоминаю, какое число, смотрю в мобильник. Немного осталось. Забыл о них 21.58 Напрочь 21.59 Приходится постараться, чтобы отыскать наушники. Те запылились, валяясь без дела на полке. Не первый месяц. Не второй. Как-то отряхиваю и затыкаю уши, отстраняясь стеной от комнаты, что потеряла всякие звуки, и разъём. Прежде, чем лечь на кровать, открываю окно нараспашку, обжигая пальцы морозом. Продрогнув, только сжимаю кулаки. — «Я не думал, что тебе такое могло нравиться. Я…», — слышу в голове отчётливый голос, тоже озябший от холода, но держащийся ровно, без подходящей дрожи. Теперь он ближе, чем был тогда. Как и я. Оно радует? Или угнетает? Нет, ни первое. Ни второе. Я лишь знаю это, и оттого мне нелегче. «…мой одноклассник… Постараюсь. Почему?.. Мама… завидую…» Прослушиваю каждое присланное им сообщение. Моих куда больше. Как и его слов в моей памяти. Никак не понять, что во мне, когда нахожусь с ним, когда слышу и вижу. Когда ощущаю его отношение, его чувства ко мне. Когда осознаю, что он рад мне, благодарен, когда смотрит с надеждой и чёртовой влюблённостью, когда сам идёт к более раскрепощённым действиям, ради меня, со мной, притупляя в себе воспоминания, связанные также со мной, лишь без знания, кто именно то был – какой-то незнакомец, незнакомцы, а на деле – мы. Очень близкие и известные. Подпирает тошнота, приносящая головную боль.

***

Во сне звучала до боли знакомая мелодия и произносимые в ней редкие, но вселяющие удивление и восторг слова, что даровали невидимое возвышение, но не над другими, а над собой, не злостное или прихотливое, а постепенное и трогательное. Их говорила девушка. Она повторяла и повторяла: …my heart has been touched by Christ. И я захлёбывался.

***

Утром наушники отправляются в коробку, к прочей мелочи. Я не мог решить, куда деть себя – рано. Лишь выпиваю таблетки и луплюсь в окно: редко пасмурно, слишком серо. Моё настроение подобного расклада.

***

Елисей начинает нервничать, либо заканчивает, потому что его драгоценные родственники обещают приехать на каникулах, погостить, проведать. Он никак не рад. Соплей не разводит, но и энтузиазм свой поумерил, с дикой неприязнью откладывая телефон и жутко тяжело вздыхая, будто по новостям обещали конец света, завтра. С точностью в сто процентов. Дождь из пламенных комет стоит ожидать сегодня, в шесть-семь часов вечера по МСК. Класснуха загребает класс на собрание: нехотя напоминает о каникулах, ведь за краткую неделю испорченные дети не упустят возможности испортиться хлеще, задевает тему с Женей, смотрит на меня, я как профессиональный пиздодёр отвечаю, что его нет, действительно, по оправданным и стоящим того причинам. Насупившись, как только может, класснуха пытается сделать вид, что верит. Словами выходит убедительнее. Единственный раз, когда я улыбаюсь в школе, после не тянет. Так же оглашаются предварительные оценки за четверть. Конечно, говорит классная, официально всё проставится к завершению полугодия, но и промежуточный результат не менее важен. Поэтому въебенивает и его, для профилактики. Опять возникает фамилия Денисова, сплошные пропуски и недостаток оценок – большинство контрольных пропущено, домашку так и не донёс, на уроках зарабатывать рукописные, по известным причинам, не предоставляется случая. И единственной новостью, что она нам приносит, становится школьный медосмотр вначале новой четверти, а потому всем, оглашает, прийти. В период нарастания болеющих. Я зеваю. Почти сплю. Слишком парится о порядке. Даже Женя на него положил.

***

Всё дословно, едва ли, передаю Женьке. Он воспринимает своё положение, лишь в школе, со смехом. Много нужно наверстать. — Я завтра пойду. — Куда? — В школу. — Кивает он. — Дойдёшь? Женя улыбается и смотрит. — Постараюсь. Тогда, кстати, ты спрашивал то же самое. — Тогда, прошу заметить, ты вообще на улицу не выходил, а сейчас с ногой проблемы. Чисто за предшествующее расстояние волнуюсь. — Правда? — Нет. Очевидно, почему я спрашиваю. — Брезгаю открытым недовольством. И почему я спрашиваю? Больше интересоваться нечем? В некоторой степени, но подстрекает не оно. — О тебе волнуюсь, — говорю как-то в ладонь, в момент подперев руку. Поступаю как Женя. — Спасибо. — Слишком похоже на правду. — Это… приятно. Беспокойство. — Трёт руку, около локтя. — Но, конечно, не когда его много. К тому же, нога почти не болит. Так что… сильно волноваться и не надо. — Интонация спадает, когда он натыкается на собственное взаимоисключение: доставляет, что о нём волнуются, но не хочет напрягать. — Сильно – не буду, в меру – пожалуй. Немного. — Спасибо. — На повтор. Улыбаюсь до тех пор, пока в голове не связываются меж собой его голос и голос из моего сна. Из песни. Очень схожи. С одним подтекстом. — Марк, — шёпотом зовёт, — можешь завтра… вместе со мной по учителям походить? По моим пропускам. А то, я думаю, лояльное отношение мне не светит. — Я буду твоим секьюрити? — мягко спрашиваю. Что-то мне это напоминает, думаю и вспоминаю, что я первым проявил инициативу. В защите. — Получается так. Я не уверен в себе. Мне нужна… поддержка. Твоя. — Не таит. Не стыдится. — Если у тебя нет дел своих. Или… если есть желание. — И дел нет, и желание есть. В ответ он сияет. Немного тускло, подбито, но умудряется проявить благодарность без слов. Наверное, это лучшее, на что я способен, – пытаться перекрыть одно плохое за менее дурным. Даже немного хорошим. Потому я и чувствую себя лучше. Когда думаю, что делаю мелкое благо.