Падла

Порчу привычку и жду у гардероба. Женю. Столько шлака просочилось, большая часть его взирала на меня и сама ожидала действия с моей стороны, потому что я изволил проявить внимание, всматриваясь. Разыскивая глазами, думая, что упущу – на такое я способен. Встретив, Елисей поведения моего не понимает, оттаскивает подальше и принимается расспрашивать, прежде чем вправлять мозги. Адекватный ответ, замещающий правду, на ум не приходит. Проскальзывает мимо, помахав рукой. Я салютирую ему презренным недугом. Говорю суть. Ель почти не удивляется, прижимая губы, оттягивая вверх и смотря с недостойным сожалением. — Понятно. — Будто я не потяну развёрнутого предложения. Будто ставит ниже. Будто для него это – проблема. Если бы. Сильно впиваясь в Еля, я, всё же, не упускаю хромающую фигуру Денисова. Елисей тоже, роняя: — А он сильно изменился. — Показушно облизывается и ухмыляется краем, оставляя взгляд при входе. — С каких пор? — С тех самых, как связался с тобой. — Звучит с некой угрозой. — Вроде очевидно. — И смеётся словно шутке. — Марк, ты совсем мозгами не пользуешься? А поры бы. — Надменно стучит в висок, обходя. — Они там, случаем, от бездействия и таблеток не разложились? — подбирается кривое подобие заботы, без ошибки приравниваемое к насмехательству. — Полагаю, вас, как и раньше, оставить наедине, — произносит и исчезает. Вокруг одно чувство подмены – измены витает, изредка ласкаясь телом о руки. Оно противно. Ладони уходят в карманы. Женька задерживается. Я понимаю, но в мыслях тороплю. Зачем, спрашивается, жду, раз нетерпеливый такой? А хуй знает – во имя благих дел, и хватит. Чтобы лишний груз сбросить и не возвращаться к нему. Чтобы сердце так не билось, как чокнутый о стену головой, чтобы в лёгких было места для воздуха и воды, чтобы горло не забивалось содержимым желудка. Чтобы просто наконец-то я увидел просвет, и меня отпустило. Женя аккуратно обходит надвигающихся людей, а я ловлю его, выдавая улыбку. Его эмоции строятся тем же образом, приветствуя меня. Как-то по-джентельменски предлагаю руку, он смущается. Во избежание неправильного направления потока его мыслей напоминаю о его же травме. Женя задумывается. Конкретно. — Я не думаю, что мне нужна помощь. — Итог работы. — Но… мне бы хотелось просто… — Взять за руку? — Да. — Так используй свой недуг как оправдание, — халатно предлагаю. — Не хочу врать. Ни себе. Ни тебе. Честный малый, подчёркиваю для себя, без глумления. В отличие от меня, Женя долго думает, как ухватиться, чтобы наш контакт не выглядел слишком палевно. Чересчур по-пидорски. Осматривает со всевозможных ракурсов, выстраивая в голове подобающие позы. По лицу вижу, что хороших идей, которыми можно было бы воспользоваться, нет. — Я не знаю как, — сдаётся, напряжённо смотря на меня. — Оно и видно. — Подставляю руку. — Возьмись за плечо, и сойдёт. — Э… ну, так и быть. — Принимает мой совет и эпатажно сглатывает, подступая. Трогает правой, отдаёт предпочтение ткани свитера. Щёки его отдают розовостью. — Что ж, дорогая, — голос становится ниже, а мои пальцы ложатся на его, — нам предстоит долгий путь по лестнице. Вверх. — Ма-арк, — протяжно просит, прижимаясь. — Знаешь, каким образом люди всё поймут? — Нет. Каким? — Наивно хлопает глазами. — По твоему лицу. — А что с ним? — Оно же красное. Сам не ощущаешь? — Ощущаю. Я думал, что не видно. — В присягнувшем смятении поправляет чёлку, не упуская повода прикрыться. Румянец, конечно, теряется в тени опущенной головы, но, выходя на свет, подчёркивает выхолощенные черты бледным цветом. Загадочно и уверенно. Он расползается некоторыми пятнами по щекам и носу, задевая лоб. — Придавай меньше значения, и не будешь сдавать себя с потрохами. — Не могу, — спокойно отвечает Женя, оторвано шагая по ступеням. — Ценность самого события пойдёт в убыток, если я буду придавать меньше значения. И он будет обманываться, перечить себе. Всё, что он показывает, есть следствие его правильного образа жизни, где лживости нет клумбы для произрастания. А если и есть, то сбоку, за ухоженными грядками, где нет бережливых рук и внимательного надзора, где растёт самая малость, что погибает без случайной подпитки. У кабинета разжимает пальцы и, несвойственным себе движением, скользит по рукаву, трогая мою ладонь. Горячий. — Второй раз в первый класс, — говорю и смотрю в синеву. Женя воспринимает, обрабатывает и грустно улыбается. — Да. Немного, — он замирает, — неловко. Потому что болезнь затянулась, — и проговаривает иронией. — Как думаешь, я наверстаю? Перед глазами впихивается недовольная девчонка, что кидает на нас звериный взгляд, на меня, потом, удивляясь, на Женю. — Конечно. У тебя потенциала хватит. К тому же, времени – дохрена. Четверти, по секрету, это всё хуйня. У нас же теперь полугодия. — Будто нечто крутое и эпичное. Как нам вгоняли в конце того учебного года и в начале этого. — Ты прав. Подтолкнув, я иду за ним. Неслабо опираясь на ногу, он почти выравнивает походку, что не придраться. Однако скорость низка, но Женя не жалуется. А я поражаюсь, снова – как ему удаётся быть неприметным и сохранять себя? Не терять индивидуальность и собственные краски? Не вестись на поводу у низших желаний и держать спину гордо прямо, словно за ним, в подчинении, беспрекословное войско, что воткнёт меч в спину, если заметит мелкую дрожь и проблески страха? Что питает его? Кто стоит за ним? Будучи незнакомым с ним на сегодняшнем уровне, я бы не задавался подобными вопросами, даже не видел бы в нём скрытого величественного посыла, которым он не фасонит, не важничает, как окружающие нас одноклассники, думал бы меньше об одном человеке, не запал бы на нём и вкушал немного больший уровень свободны и меньший – знания. Сажусь с ним, спрашивая, могу ли разделить парту. Женька мешкает, оглядываясь на Еля и на меня. Кивает, разрешает, пускает. Елисей и не замечает – он скрывается в своих думах, так что мне совсем не хочется проводить с ним время. К тому же его отношение начинает накалять меня. Тем временем, Женя в известной манере проявляет педантизм, про который я забыл. С неким завораживанием наблюдаю за раскладыванием школьных принадлежностей: линейка, карандаш, ручка, учебник, тетрадь. Открывает. Записывает, удостоверяясь в числе, обозначенном на доске, и оборачивается ко мне. Я-то предполагал, что он ушёл, насовсем, выветрился, а его так просто не извести, оказывается. Нахожу факт приятным. Женька, сомкнув губы, кладёт ручку в тетрадь и немного сдвигает её к учебнику. На перекличке его «здесь» раздаётся прямо под ухом, лаская произношением. Могу сравнивать его тут, в официальной для него обстановке, и со мной, когда почти нет замков, сковывающих факторов, наделённых особенным названием ситуации, и всяких говорунов. — А Дружинин где? — опускает очки училка, в поисках меня. — Отсутствует? Щурю глаза, бубня: — Я как бы здесь. — Та аж с удивлением палит на меня, сменившего ареал обитания. — Ох, не ожидала увидеть тебя на новом месте. — Косится на Еля. — Не подумала бы, что друга своего оставишь. И именно произношение «друга» заводит толпу, привлекает её гадкое внимание, обращая взоры на меня. На Женю, в частности. Его ушей касаются изредка всплывающие развратные теории заговора и отзываются красным на завитках, один из которых он скрывает, прикладывая левую руку, а его чёлка, словно нарочно, нападает на глаза, и ему приходится её поправлять. Слова вводят в стыд. — Я не буду домогаться, — шёпотом обещаю, чтобы уменьшить степень переживания. Женя усмехается. — Я рад. — Смотрит и заглядывает в тетрадь, что открыта для вида. — Не пишешь? — Будешь заставлять? — Нет. Если захочешь, то сам начнёшь, не так ли? — Так ли. — Усмехаюсь, облизывая губы и забывая о всех сторонних. Конец урока гласит о себе записанным домашним заданием и исчезновением в своей последовательности вещей. Замечаю, что таковых у Женьки чересчур много, не включая учебники. — Ты что с собой набрал? — Тетради. Чтобы отдать домашнюю работу на проверку. Всю домашнюю работу, чтобы меньше на потом осталось. Выгодное решение. — А если они пошлют? — Значит, пошлют. И не поспоришь. Так весь день после уроков Женя подходит к учителям и сдаёт наработанное. Те, по условию, прикапываются, вкратце, спрашивая: «Что за херня и где ты был?». Некоторые изощрённо добавляют: «Хули я должна это проверять?», в общем, давят и вытягивают насильно чувство вины, считая себя умеющими. А Женя держится, стискивая кулаки и объясняясь. Они ещё считают, что он должен перед ними оправдываться и умолять. Одна умудряется перегнуть палку и заверить, что выше плешивой тройки в полугодии не поставит, захочет, выведет двойку. В этот момент, мне жутко хочется перегнуть ей руки в обратную сторону или за волосы отдубасить лицом о стол. Мразь и стерва. Женя поддаётся провокации и сокрушается, не выговаривая слов. Не представляю как, но я перевожу свой гнев, что норовил выйти физической агрессией, в бедную речь: — Тебе не кажется, что ты зазналась? — спрашиваю со смехом. — Скажи прямо, что тебе надо, чтобы ты поставила нормальные оценки и не разводи фарс. — А с чего это ты, Марк, переходишь на «ты»?.. — охреневает с мелкой наглости. — С того, что мне поебать. С того, что меня бесят такие дамочки, как ты. И с того что, нехуй свой недотрах свешивать на учеников. — Такой она и была – тридцатилетней сукой без постоянного партнёра, что приписюнивал бы ей каждый вечер и исполнял её садо-мазо запросы. — Да что ты себе позволяешь!? — Её тщеславное величие скатывается до гнетущей истерики. — Об этом не то что ваш руководитель узнает, до директора всё дойдёт! — Удачи. — Слащаво улыбаюсь ей, забирая Денисову тетрадь и самого Женьку под локоть. — Марк. — Судя по интонации он не спокоен. — Не стоило, — говорит за пределами кабинета. — Что теперь будет? — Поверь, стоило. С этими дурами ласковым быть нельзя. Тебе, что ли, по нраву, когда тычат туда, куда ты и не совался? Она за твой счёт повышается, а тебя на дно опускает, подправляя самооценку. Не дело – не надо тебе в тине сидеть. — Потому что периодично он туда заглядывает. — А что будет – я покажу. Не волнуйся, тебя не затронет. — Но… я за тебя беспокоюсь. — Почему-то простецкие слова заставляют взглянуть на него – удостовериться, что он серьёзен. — Нет нужды. Из таких ситуаций не суметь выпутаться – себя не уважать. Мы заглядываем к классной. Та ещё не свалила на обед. Сегодня мы у неё уже были, вновь объяснялись. Она была сдержана. Частично мной. Частично Жениным повторным рассказом и домашкой, которую, скрипя зубами, взяла на проверку. — Наталья Сергеевна, такое произошло, не поверите. — Прикладываю имеющиеся силы для создания образа невиновности и непонимания. — Что, Марк? — спрашивает. Она ведь добросовестный классный руководитель. — Я спешу… — Всего на минуту, — перебиваю и всучиваю историю. — Сегодня, придя и даже до конца не вылечившись, Женя решил, что обойдёт всех учителей, — немного преувеличения не помешает, — и со всеми договориться по поводу пропусков, узнает, что надо сделать, сдать и показать. Он подготовился и окончательно принял решение нагнать программу. Хотя дома и так занимался самостоятельно. Так вот – мы подошли к нашему учителю информатики, — и встаёт вопрос: «Как её зовут? Как к этой бляди приходится обращаться?», всплывает нечто наподобие: — Ирине Георгиевне. Всё было в порядке, вплоть до того момента, пока она не начала выставлять свои угрозы, типа того, что ничего проверять не будет, восполнять тоже. Поставит двойки и отвяжется. И изъяснялась в достаточно неделикатной форме, чем сильно задела человека. Понимаю, он много пропустил, упустил, срок уже прошёл, но можно было и смягчиться, как считаете? Ведь он готов исправиться, наверстать упущенное. Он открыт к обучению и опыту, а его откровенно отправили и унизили. А почему? Потому что позволяет статус учителя. И всё. Больше причин она не видит. — Как и классная. Но наша-то за «справедливость». — Я не смог устоять, видя это и слыша, и заступился. Видимо, мои слова показались ей грубыми, и она восприняла их в штыки. Сказала, что к Вам разбираться не пойдёт, сразу к директору. И объясниться не дала. Говорит, матами гнули правду, а такого не было. Видимо, когда человек хочет сделать лучше, выходит именно так, да? — Тупой монолог осушил горло. — Ох, мальчики, — с сожалением простонала класснуха, проникшись слабиной тона. — Она ещё молодая и не совсем понимает, кое-где не знает, как вести себя с учениками. Я поговорю с ней. А ты, Марк, молодец, что не оставляешь одноклассника в беде. — Как же она удивлена моему поступку, ибо сплочённость класса – слабое звено в структуре её управления. — А как бросить? Не по мне это. На фальшивой ноте расходимся. — Не по душе тебе столь изощрённый метод? — Спускаясь по лестнице, я вижу, что Женя до сих пор пребывает в унынии. — Не то чтобы… Пользоваться им я однозначно не планирую. Но, — добавляет к слову, — ты хорошо врёшь. — Он выгоден в подобных ситуациях. «Ложь во благо», — достаточно громко озвучиваю, как цветастый слоган. — Я понимаю суть… — Его разочарованная интонация не отпускает. — Там есть «но»? — Да. — «Но»? — Я не вру – вот и всё. — Давит улыбку. — Прямо совсем? — Тоже нет. Например, говорю маме, что всё хорошо. А бывает так, что вовсе нехорошо, но не скажу. — То же самое, — подмечаю я. — Да. Но пропорции разные. И ситуации. — Глядишь, наверстаешь. Научишься. — Смеюсь. — Я не хочу. — Он подхватывает волну. Но, ко всему плохому, случалось и хорошее: некоторые учителя пролистывали тетради, ставили отметки, задавали несколько вопросов, которые осознавать я не успевал, в то время, как Женя уже называл правильные ответы, и отвязались, пожелав всего наилучшего, не зацикливаясь на причинах, не копаясь в них и пуская с эшафота без следующего за прибытием на помосте наказания. Возможно, эти моменты и восполняли Женю более положительным настроением. — Тебе не холодно? — он интересуется у гардероба. Месиво сошло час назад, потому мы можем позволить себе медленное облачение. — То есть? — Без шарфа. Не морозит? — Его шея окутана, моя нараспашку. — Нет. Как-то не холодно. Уже привык. — Удивительно, — замечает он и подтягивает рюкзак. — Тебя провожать? — По желанию, — говорит в шарф и тупит взгляд. — Не настаиваю. Думаю, не стоит. — Разворачивает постепенно мысли. — Ты так много времени тратишь на меня – мне стыдно, что я столько отнимаю. — Не отнимаешь. И время, проведённое с тобой, не лишено смысла. Женины глаза блестят. — Правда? — Правда. Его искажённая улыбка, носящая определённо оттенок счастья, греет разнообразными чувствами среди шумливого голоса улицы.