Падла

Каникулы начинаются с воскресенья, которым я восполняю потерянные часы сна, за своей неисправностью. Крепко. Сполна. Вплоть до вечера. И которого хочется больше, ещё, несмотря на затраченное время – его теперь завались, трать не хочу. То есть хочу, и трачу. Думаю потратить, но лезу в телефон. Обращаю внимание только на сообщение от Жени:

Выспался? 13.41

Определённо да 17.32 Затем поправляю себя и говорю глухим, сухим голосом: — Мне казалось, что ты до вечера дрыхнуть будешь. — Отрываю палец от экрана и теряю какие-либо силы, роняя руку и откидывая взгляд на потолок, проваливаясь в матрасе и не сопротивляясь тяжести одеяла. Не чувствую, что хочу бодрствовать. Или спать. По-тихой понимаю, что заняться нечем. Значит, на сегодняшний день придётся самостоятельно составить программу развлечения себя, великолепного и отлежавшего поверхность постели, собрав под собой простыню. Отрываюсь от кровати раньше, чем Женька отвечает:

Мне тоже. 17.37 Но вышло так, что больше отсыпаться не хотелось. 17.37 Сейчас немного клонит ко сну. 17.39

— Наверняка оттого, что не хватило. — Слабо усмехаюсь, не ища штаны. — И чем занимался? Захватываю таблетки и движусь на кухню. — Привет, Марк, — радостно произносит мама. Едва ли рассматриваю её серую фигуру, проходя рядом. — Привет. — Наливаю воды из графина и заглатываю первую. — Как дела? — Замечательно. — Смотрю на оставшихся ребят в руке: Джонни, Фрэнк, Элизабет уже покинула их – раздаю придурочные имена будущим мёртвым и растворённым в желудочном соке белым тельцам. — У тебя ведь каникулы начались? — не унимается она. — Как отдыхать будешь? — Ещё не решил. — Всплывает Женя. — Погуляю, может быть. — С друзьями? С ними самыми, сильно усмехаюсь, заглатывая вторую. — В принципе, да. — Ой, точно! — восклицает она. — Как чувствуешь себя? Всего хватает? Ничего не заканчивается? — Шквал заурядных вопросов относительно лечебной терапии. — Всё в поряде. — Смотрю на оставшуюся. — И всего хватает. — И она пропадает во мне. — Вот как хорошо, — щедрится она, не закрывая рта. — Кстати, в среду обещает быть весёлое мероприятие, по поводу открытия клуба. Мы с папой пойдём, составишь компанию? Может, возьмёшь с собой компаньона или спутницу, друзей? Точно не соскучишься. — Словно надоедливая реклама, которую крутят за проплаченное время. Смотрю на неё и щурюсь. Солнце светит в глаза, перекрывает её, не даёт взглянуть. — Не хочу. — Допиваю воду. — Ах, жаль. Говорят, будет на что посмотреть. Приготовили целую программу. А какие люди там будут… — Я сейчас занят, — говорю и ухожу. — Удачи, — долженственно оставляет она. Её голос стал таким непривычным, что режет слух будто отблеск металла, его звон и наличие. Без него лучше.

С мамой был. 17.41 Разговаривали. 17.41

Я окунаюсь в непонимание. — О чём? — спрашиваю и с телефоном перемещаюсь в ванную.

О том, что интересовало. 17.48 Накопилось за неделю. 17.49 В основном, о бытовом. 17.49 Тем для обсуждения немного. 17.49

— Тебе такое нравится? — сделав паузу, озвучиваю и продолжаю чистить зубы.

Да. 17.52 Мне нравится проводить время с мамой. 17.52 Она выглядит совершенно по-другому, когда мы общаемся. Оживляется. Молодеет. 17.53 Улыбается. 17.53 Отходит от работы и усталости. 17.53 Хотя бы таким образом я могу помогать ей. 17.54

Что сказать? Стоящий сын недостойной матери – засаживается заразным осколком мысль.

А ты общаешься с родителями? 17.54 Просто так, я имею в виду. 17.55 Без веских причин. 17.55

Будто его причина общения не является веской. Встаю под неощутимые капли и пырюсь в экран. Ответ один, и он видится мне наиболее бедным в стоге Жениной благодарности и правильности, недостающим в свете его отношения к своей семье. Попросту не произросшим из зерна. — Нет. Не завёл привычки. — И чтобы Женька ничего не спросил, первым спрашиваю я: — А ты рассказал своей маме, с кем каникулы будешь проводить? — С мелкой язвой, чтобы пощекотить его нервишки и обрадовать себя. Свой результат я получаю. Ответ задерживается:

Нет. 18.14 Об этом я умолчал. 18.14

— Я не со зла, — предупреждаю. — Хотелось осведомиться, насколько ты ей доверяешь.

Я ей доверяю. 18.15 Но, видимо, не настолько сильно. 18.15 Ей может не понравиться мой выбор. 18.15 Хотя я сомневаюсь. 18.16 Не хочу беспокоить этим. Напрасно. 18.16

За установкой торжествует его главенствующее нежелание. Я не удивлён. Я уже не могу удивляться его выбору и решениям, его размышлениям и целям, которые он ставит перед собой. Я свыкся с ними, как с его добропорядочностью, опрятностью, осторожностью и доверием к приближённым. Ведь я стал им. Заслужил место за почётные деяния. И получил куда больше, чем рассчитывал. А рассчитывал ли я на что-нибудь? на приз? на признание? Нет, нет и нет. Я просто вытянул руку, чтобы галдящие сороки закрыли свои рты. Я просто пришёл и шутил, был серьёзен только во взгляде и не воспринимал Денисова за равного. Теперь же график моей жизни изменил своё прямолинейное строение, в формулу добавилось несколько новых чисел и букв, его рисунок принял иную форму, а я остался точкой бродить среди пустых клеток, выискивая свою линию и вместо неё находя такую же потерянную в поле траекторий и отклонений морского цвета отметку, на соседней клетке, в нескольких миллиметрах, и смотрящую на меня, как и я на неё. Без возможности отпустить.

Пойдёшь завтра со мной в кино? 19.33

Представляю себе, как Женька разрывался между «пойдёшь со мной» и «пойдём» – ведь я уже согласился сходить с ним куда-нибудь, но не оговаривал, за какой вариант я проголосовал. — Пойду. — И не могу не воспринимать его предложение как приглашение на свидание – мелко я мыслю словно рыба в аквариуме. Он, явно подготовившись заранее, скидывает список картин в прокате и сеансы. — Сам куда хочешь? — спрашиваю, потому что внимание ничего не привлекло – ужастик, комедия, триллер – группа для второсортного зрителя.

Я не решил. 19.35 Думал, ты выберешь. 19.35 У меня нет предпочтений. 19.36

Уступчивость так и прёт, не видя границ и затмевая взгляд. — У меня одно предпочтение – вечером. — И дополняю, чтобы не оставить Женю одного с мыслями: — Придём и пальцем ткнём, куда путь эстетики держать.

Отличная идея. 19.37

***

Договорились встретиться у остановки, за несколько минут до сеанса. Обоим идти не особо далеко и тяжко, примерно, одинаковое расстояние. Успеваю пожалеть, что подтянулся раньше. Под вечер на улицы повыползали всякие школьники, вдобавок к ним хуева туча взрослых, что тащится с работы, другая стопорится в пробках – и все гудят: безостановочная болтовня малышни, дикий ржач пацанов с района и подобных баб, пустой трёп вокруг, гудение сигналок и машин, ор со всех сторон закладывают уши. Перебивают, вмешиваются во внутренний монолог. Ловлю себя на идеи, что не отказался бы от проводов, которые, благодаря мне, нашли новое пристанище для пыления. И от чёрных очков. Именно чёрных, не пропускающих и толику света, чтобы не видеть мелькающие и шныряющие перед глазами бумажные вырезки из цветной бумаги, глянцевых журналов и страниц книг да учебников, чтобы не мозолили их и не выедали своими бледными красками, яростно утверждая обратное. Шум в голове разрастается, захватывает сознание, череп раздувается и мозг пухнет, ровно до тех пор, пока не слышу своё имя. И все вокруг замирают, затихают, стирают своё присутствие. Беспрекословно выползает улыбка. — А синяки никуда не делись. — Будто диву даюсь, вживаясь в образ подступившего Женьки: перед глазами светят давно знакомые голубые полосы, а нос раздражает свежесть порошка, принесённая с каких-нибудь альпийских лугов, худые ноги обтягивают чёрные узкачи и облачает пара потрёпнных зелёных кед, явно претерпевших не меньшее, чем их обладатель, который, в свою очередь, радует пусть и не совсем здоровым цветом кожи, но возлагает подобие веры с этим непоседливым проблеском в синих глазах, что обещает стать более рядовой манерой, в течение дня, в течение недели. Возможно, куда большего срока. Удивляет уложенная чёлка и раскрытое лицо, что, в отличие от шеи, подставляется грядущему ветру и не боится его. — Им нужно больше времени, — добродушным тоном отвечает Женя, не подходя ближе, не находя ближайших слов. — Пойдём? — Д-да, — запинается даже здесь. Нервничает. Суетится глазами. Стало быть, не у меня одного на уме «свидание». Хотя бы его проигрыш. Зарисовка. Постановка. А его цена на билет не падает вопреки его бесценному отношению. Будто поставив табу на разговоры, мы идём, плечом к плечу, на выраженной дистанции, которую установил не я. Красный свет на мощном перекрёстке услужливо растягивает молчание, словно его попросили незаметно вмешаться и сыграть прохожего, что возник внезапно, нетактично пробираясь между парой человек, отпихивая их по сторонам, вместо того, чтобы самому использовать свободную сторону. Откинув взгляд влево, рассматриваю бабу, что проталкивает свой раскрепощённый пошлый вид будто на панель, наклонившись к шнуркам длинных сапог и перевязывая их, почти оголяя задницу, в связи с короткой юбкой и отсутствующей плотностью чулок в огромную сетку. Безобразное зрелище – согласен со всеми бабками у подъездов многоэтажек. — Ты это с какой стати на мою девушку пялишься? — вылезает под носом гаркающий, не жалея себя, персонаж, достойный заложенного характера. Как-то безответно смотрю на него с прищуркой, на неё, с вопросом в глазах, но до сих пор стоящей жопой кверху, и не могу не разыграть убедительно ситуацию, улыбаясь наотмашь: — Зачем мне твоя тёлка, когда у меня есть свой парень? — Я трогаю Женю за руку, не отмеряя расстояния между нами, не уточняя и не смотря для проверки. Он вздрагивает. Кадры вылетают за пределы отведённого пространства. До сих пор некоторых людей приводят в волнение подобные сцены на славу моего тщеславного упоения – хохлятся своей стереотипной реакцией и ничего более. — Наверное, звучит по-собственнически, — обращаюсь к Женьке. — Не стоит так прямо, да? — словно беспокоит такая мелочь. Он тоже выпадает. Не понимает, что я несу с такой верностью и убеждённостью. Когда мы стали парой, и как я могу всучивать расшатанную вольность. — Можешь так же говорить обо мне. Я не против. — Подмигиваю и тяну по переходу. — Марк, — улюлюкает под рукой, цепляясь пальцами. Я спрашивал, хочет ли он, наталкивал на потакание, допытывал тем самым, а у самого, что было на уме, скрыл. Даже от себя. От случайных мыслей, с вопиющими знаками. Прикрывал себя тем, что не решил, что ощущаю, как воспринимаю, кем вижу и чем замечаю. Заменяю. Опустил планку до земли, чтобы, не напрягаясь, перешагнуть, не видеть перед собой препятствий, испытывать лёгкость. — Я, — сложность обкладывает, да так, что перекрывает вездесущий мир, — хочу встречаться с тобой. Мне он тоже не ответил. Смутился. Запер себя в известных понятиях и трактовках, ища каждому раскрытие, чтобы понять, что от него может понадобиться, чтобы узнать, что делать, как поступать в нужном случае, чтобы обладать информацией и не попасть впросак, быть готовым. Чтобы было проще, без безызвестности. — А ты? — А, — вздох. — Я, — стеснённость выпирает грубым углом, давя в грудину, — да… тоже. Хочу. — Нескладно улыбается, оглядываясь назад. Сжимаю кисть, уговаривая вернуться. И он слушается, краснея от попутного ветра, от добропорядочных мыслей. От засевшей идеи о несбыточности одного из нескольких желаний, названных громогласно большими. Опоздали на рекламу, успели к начальным титрам. Безмерно и без нужды растянутым. Раскинутым по углам мелькающего экрана. И зависающим в воздухе ради совсем уж отчаянных стариков. Полфильма, а того, глядишь, больше, пролетает крайне незаметно для того меня, что распластался в кресле, закинув ноги на спину сидения впереди. Когда шея устаёт, её функцию перенимает рука, на которую опираться куда интереснее, чем на массовый продукт киноиндустрии. — Скучно? — тихо спрашивает Женя, не подкрадываясь со стороны, но создавая ложное впечатление, лёгкой вытянутостью в мою отдалённую сторону. — Не вызывает интереса, — безразлично говорю, принимая глазами радугу испепелённых красок с проектора. — Одно и то же, да? — Я так не думаю, — отвечает и не покидает меня, в ответ – примыкаю я, вглядываясь в не менее сочные, насыщенные яркостью глаза, которые под линией света ухватывают мельчайшие частицы и впитывают в себя. Они подсвечиваются, будто изнутри установили пару лампочек, что без перебоя работают, восхищая миру неоновое произведение натурального происхождения. Стремлюсь увидеть больше и вкушаю славные очертания, обрисованные ослепительным сиянием, что касалось лица наполовину, западая тенью в редких прорезях мимических морщин. Я словно смотрю в искусный альбом с единственной фотографией, которой создатель возгордился. Не по пустому поводу – она завораживает, привлекает и манит резкостью перехода светлого тона в тёмной и мягкостью обводимых частей лица: маленького лба, худых, несколько впалых щёк, почти незаметных скул, прямого носа с крупным, не вопиющим концом, тонкого треугольного подбородка, нежных на вид и касание губ, из которых нижняя пышнее верхней, но обе одинаково соблазнительны. Даюсь вперёд, кладя руку на его ладонь и гладя пальцами непривередливую прохладную кожу и скрытые под ней костяшки. Глазами я устремлён только в переполненные кровеносными сосудами полосы розоватого оттенка, что беззвучно подзывают к себе, ради очередного поверхностного соития. Отрываясь лишь на секунду и заглядывая в глаза, я встречаю мизерную перемену, пару невзрачных изменений на лице, доступных мне из-за специфичного освещения. Она паршиво отговаривает, просит не делать этого, а Женька так и смотрит с принятием и, сцепив кулаки, с решением отдаться на пару трухлявых секунд. Чтобы подарить мне безвозмездный восторг. Распробовав его подлинные эмоции, всякое желание отпадает как перезревший плод, под тяжестью раздутого эго и бременем обязательства, лежавшего на держащей ветке. Так и я – отсрочено улыбаюсь, медленно убирая пальцы, чтобы Женька не подумал о резких переменах. Но он подумал, скорее, не понял, что переменилось во мне. То являлось обыденными мыслями, к которым присоединилась новая: «Он заставляет себя. Я заставляю его». Ведь я могу? Это же я пользуюсь у него авторитетом. Он испытывает ко мне уважение. И он вполне может соглашаться из-за этого. Оно и может служить для него причиной. Я не сомневаюсь. С чего я решил, что он хочет именно этого? Из-за того, что потянулся? Да хер знает, что у него тогда в голове было. Это я уже попёр на него с такими предложениями, а он захавал, не противясь. Сопротивляясь вначале нищим образом, что я списал это на неопытность, первоступенчатость в деле. А по сути – он и не думал о таком, не пихал в себя подобные мысли, а теперь через силу проталкивает их в первые ряды, чтобы угодить мне. Блять, разве не ему есть дело до выбора другого человека, так хули до своего нет, а? Никудышный мальчонка. Берёт бесформенная ярость, и я закрываю глаза рукой, чтобы вспышки с экрана не лупили по яблокам.

***

Покидаем кинотеатр в свете таких же плывущих невольных людей. Ни он, ни я сеансом не удовлетворены. Я к тому же зол, и данный факт давит на Женю, а он всё равно, то и дело, приближается ко мне тогда, когда не хочет быть ближе к незнакомым пешеходам. — Женя, — говорю, навостряя его уши, — если тебе что-то не нравится или ты, откровенно говоря, не хочешь и всеми руками и ногами против, говори. — Слышу от себя тупое напутствие. Потому что это я не хочу видеть его удручающее смятение, гиблое разрывание между мной и собой и скверную потравку своих хотений во благо чужих. — Но… я говорю, — догоняет интонацией. Соглашаюсь, но не совсем – что тогда предстало моим глазам? кто так смотрит, если сам того желает? Не Женя. Он ведь тоже не небесный – врать умеет. И меня обманул. Смог-таки. Пропорции разные, поводы – здесь он преуспел. Не зализывает правду ложью там, где успех не обеспечен. Хитёр. И беспечен. Слишком слаб. — Скажу так: всё равно вижу, что пиздишь. Но получается у тебя недурно. — Будто за собственную победу ухватился – то и вызвало улыбку. Женя, почти не внимая, идёт рядом, не зная, чем дополнить мои слова. Мог поблагодарить – а молчит. Возможно, я верю ему, потому что он создаёт неправду для блага. Отменный мотиватор для добросовестных парней. — Может быть, — отзывается он, — пойдём… по аллее? — Так хочешь? — Остатки досады, как прах, рассыпаются на ветру. — Да. Сейчас там должно быть очень красиво. Я замираю, не понимая, как что-то может стать красивее него, и осознавая, что Женя станет чему-то менее броскому своеобразным украшением со своим характерным блеском, незаметным с первого взгляда.