Падла

Женька не даёт себе соврать, я не превращаю его правду в ложь, оказавшись между выстроенными в два ряда, как приученные солдаты, высокими фонарями, что ласкают поздний осенний пейзаж тёплым искусственным светом, заменяя солнце с изрядным мастерством, проливаясь тонкой вуалью и играя по голым ветвям, на оставшихся и ухватывающихся за последнюю, в нынешнем году, возможность листьях и подставивших себя под неощутимый обстрел пеших фигурах, к которым, выйдя из-под тени, присоединяемся и мы, ложась под не уходящий из моды мягкий фильтр. Мир передо мной разделяется на две категории оттенков: чёрная и смешанная с приглушённой уличной ламповостью, обладающей шармом безграничного пространства, растягивающейся будто паутина, охватывающей и откликающейся касанием слабого неравнодушного света во все стороны. Я безмолвно восторжен моменту, лишь наблюдая за ним. Рядом с человеком, которого перекрывает небогатый вид. Когда я обращаю взгляд – дополняет и красит. Как в кинотеатре. Женю делает лучше буквально всё, что окружает. Кроме меня. Кроме того, что сделал я. С ним. Как извратился над натурой и исковеркал душу, не вдаваясь в подробности, не рыская, не натыкаясь на остросоциальные провоцирующие плакаты, пеленой скрывающие полнеба. — Марк, как ты? — спрашивает и пленяет воронкой чувств, отражающихся на лице непоколебимым волнением. — Да, вроде, нормально, — теряюсь внезапности изъявленного беспокойства. — Я, что, похож на того, кто заслуживает таких вопросов? — спокойно произношу, усмиряя в груди тревогу, а она, сука, не даётся. Ревёт, терзает живот. — Да, — искупающим тоном говорит Женька, а мне нечего ответить. Ну и дрянь. — Запала гнилая мысль, не более. Теперь её нет. Выгнал с концами. — Пизжу по полной, настраивая на харе убеждающую улыбку. — Так что не парься. — Не должен он обо мне тревожиться – это вне правил. Это нечестно. Меня рубит, оставляет при раздражающей слабости эта ебучая ирония, которую так и хочется расшибить, скинув с крыши высотного здания, преждевременно отметелив до полусмерти, повыбивав зубы, сместив нос не единожды вправо и лево, нанося безумные удары по насмехающемуся лицу, до онемения рук, до стёртых и окровавленных костяшек, до полного отсутствия собственной боли и чувств, пока все они не истратятся, не выпарятся вместе с потом и дикостью, не выбьют всё дерьмо из понятия, что своим касанием пропитало мою повседневность, весь наш быт, заправляя себя как соус, куда угодно, потому что везде подойдёт, везде найдётся место, везде проявится тошнотворный вкус. Я должен от неё избавиться. Я хочу истребить её и не вспоминать, не пробуждать прошедших дней той же осени, что ещё не покинула. Что ещё держит за руку прохладным дуновением ветра. Оказывается, что за руку меня взял Женя, когда общее количество людей на территории составляли я и он. — Не буду, — ловит он, — постараюсь, по крайней мере. — И немного зарывается в шарф.

***

Во вторник первым зову его на совместную прогулку – не мудрю, не напрягаю извилины, гуглю замечательные кофейни в округе, нахожу подходящую и провожаю туда Женю, будучи собственной персоной не знакомым с заведением. Подобно своему наименованию, публичное место пропитано запахом жаренного крепкого кофе, в котором изредка проскальзывает мягкое какао, и под стать времени года – нагружено нашей возрастной категорией, без разбору: флегматичными одиночками, малолетними, с торпедой в заднем проходе, парами, гудящими озорными компаниями. Безусловно, Женя беспокоится, что ему не по карману, услуги и меню. Я не трачусь на речи о «свидании». Прошу, чтобы он не трогал данную тему и не поднимал раз за разом, ведь мне это известно, я об этом не забываю. Он почти думает, что я пристыжаю его. Приходится намеренно повторить, что ничего подобного я не имею в виду. Отыскиваем свободный стол на двоих, в углу, где меньше самых говорливых, чем я радуюсь. В притемнённой обстановке внимание привлекает старый открытый нараспашку комод, из которого торчат коробки с играми. Вытягиваю наугад – Дженга. Предлагаю Жене, а он смотрит, будто в первый раз видит. — Я не играл в неё, — приглушает голос, поднимая плечи и дыша в шарф, который остался на нём, возможно, затем, чтобы укрыть голое горло или ключицы. Он так с головой скоро закутается. — Ничего сложного. Наверняка, в каком-нибудь фильме видел. — Переворачиваю коробку и устанавливаю брусковую башню с вырезанными на ней именами. — Я… вообще в настольные игры не играл. — Он пускает свой взгляд к остальным посетителям, замечая, что все они заняты размышлениями о предстоящем ходе или дико заливаются смехом, ловя несуразные ситуации, стоящие того. Даже мне доводилось раза три-четыре в что-нибудь тематическое зарубиться среди компании не особо интересных. — Значит, пришло твоё время, — торжественно возвещаю, выпихивая кусок башки посередине и отправляя его на верхушку. — Можем азарта подкинуть. Если хочешь. — Крепко ухмыляюсь справа, ловя все реакции Жени, сидящего напротив меня, не закрываемого построенной конструкцией. — Например?.. — осторожно спрашивает он, следуя моим движениям. — Хороший, в самом деле, вопрос. — Как-то задумываюсь я. Если мне нужно что-то от Жени, я могу спросить, без ухищрений. Ничего материального с него не возьмёшь. Телесного – к тому же. — Предложить – предложил, а на что – не знаю. Походу, мне и так всего хватает. — Усмехаюсь своей тупости. — Правда? — Женька выглядит несколько ошарашенным. Спрашиваю, что не так. — Тебе всего хватает? Я так и сказал. Обронил неприличные слова. — Тебя что-то удивляет? — пытаюсь состряпать рожу с эмоцией не близкой этой. — Да… — уходит в шёпот. — Когда мы говорили о том, что, — губами проходится по знакомому сценарию, — я хочу, чтобы отец вернулся… ты спорил, что моё «много» и близко не стоит к твоему, и тогда я подумал, что у тебя… уровень притязаний и ожиданий от жизни намного больше, чем у меня будет, а, значит, и запросов. Но сейчас ты говоришь, что всего хватает. Это поражает. — Тонкие пальцы гладят деревяшки. — Думаешь, я соврал? — Пакостно улыбаюсь, резко вытягивая и качая сооружение. — Нет. — Почти не включает панику. — Мои мысли не об этом. — О чём тогда? — не спешу устанавливать равновесие. — О том, что – хочу знать, о чём ты думаешь. — Что у меня на уме, да? — припоминаю прошлый раз. — Да. — Сопутствующе кивает, глядя в глаза. Верчу кусок в ладони, жму, проверяю на прочность, вычитываю надпись пальцем. «Иван». — Возможно, такая ситуация достойна наименования вранья. — Я не отлипаю от «Ивана». — Я… пересмотрел систему своих взглядов. Одну из них точно. Только не понял, что сделал это, пока ты, сейчас, не сказал. Раньше в моей башке совсем другие мысли крутились. В другом направлении и течении, иным способом. Их судно поменялось, а капитан не заметил. И случилось это, — я наконец отстаю от «Ивана», смотря в изменяющее море, — из-за тебя, — произношу прямо, без обиняков, без перекидывания ответственности. Женя ждёт с интересом. — С тех пор, как начал общаться с тобой. Узнавать и слышать тебя. Тогда кое-что во мне переменилось, и такого раньше не случалось. А, если и случалось, то под моим руководством. Сейчас – тупо не углядел. — Это плохо? — бережно подходит к вопросу. — Нет. Совсем нет. — В очередное подтверждение мотаю головой, поджимая губы. — Не берусь утверждать, что сильно хорошо, но я точно не сожалею. — Сжимаю под столом кулак. — Не жалею, что пришёл тогда. — Тупая бездарность. — И я… рад, что тогда пришёл именно ты, Марк. Стоит ему коснуться башни, как она валится, наводя прилично шума и привлекая чужаков. Сердце с долей паранойи ускоряется, будто случилось зловещее предзнаменование, обещающее мне дурную кончину, но Женя, со своей улыбкой, отгоняет тучи и предлагает новую партию, утягивая меня за собой. Я не могу не ухватиться за него. В вечерней беседе Женя делится тем, что настолками ему не позволяло наслаждаться скудное количество друзей – он и его бывший-лучший, – приставки, понятное тому дело, не было, а игры на двоих в скором времени исчерпывали себя. Мне поделиться нечем – жму плечами, выуживая новые имена. Женя несколько поникает, и я решаю рассказать о паре несносных вписок, случившихся со мной по содействию Елисея. Повествование повергает парня в шок – на вписки он не решится пойти, если позовут. На моей же случилось лишь выбитое окно и госпитализация одного участника с горящей рамой и оскольчатыми ранениями и врача, что вытаскивал его, – по сути, очень зря.

***

В один из дней наших свиданий нагоняет тёплая погода. Такая уговаривающая и летняя, что я иду с расстёгнутой курткой навстречу ветру, задирая футболку и подставляясь живьём. Женя снял свой клетчатый шарф, излюблено не радуясь ледяному ветру и отставая от меня на три шага. Рядом проходят закутанные мумии и голые стриптизёрши, что на деле таких званий не носят, но за внешний вид заслуживают от меня почётного наименования и гордого поклона. Такая неоднозначная пара смеётся, глядя на меня и перешёптываясь меж собой. Женька в этот момент прикрывает лицо надоедливой моему взгляду тряпкой, рукой скрывая рот, а глаза прячет от меня, в стороне дороги. — Что ты делаешь? — вопрошаю я, повышая голос. Сильный ветер сводит с ума не только волосы, но и уши. — Стесняюсь, — отвечает так же и уходит с концами в эмоцию. — Не могу себе представить, чему на этот раз. Женька нагоняет, устраняя лишние шаги. — На тебя часто смотрят. — Да ну? — полупритворно удивляюсь, чтобы разбавить неприхотливость избираемых в последнее время своих чувств – их контингент непомерно сузился. — Правда. Оглядываются, держат взгляд. — Думаю, что человек с яркими дредами привлекает куда большее внимание. — Это да, но… дело в естественной красоте. — А сам-то? — Нашёлся тут «уродец». — Я ей не обладаю. — Попизди мне тут. — Из меня льётся недовольство. Прямо на лицо, превращая его в кислую рожу. — Марк, — устало тянет, — я не такой, как ты. — Оно, блять, и так ясно. — Будь со мной ещё один я – началась бы настоящая веселуха. Однако, если он так думает о себе: — Значит, мне и достанется больше, если твою красоту могу увидеть только я? — оставляю неоднородным вопросом. — Это должно звучать без навязчивости, — прикладываю большой палец к челюсти, — если твоего согласия не будет, смысл мне претендовать на место, верно? — Верно, — уверенно замолкает. — Но сейчас у меня нет ни одной мысли, что будет против. — Я жутко понадеялся, что он не говорит всерьёз. Я в обломе. Не облает он такой чертой. Он говорит искренне, пронзая меня без стрелы. Без капли крови. Без возможности отвергнуть собственные слова.

***

Плутаем по округе, ищем приятные взору остатки городской красоты, что похоронила себя под модернизацией несколько десятков лет назад – до нашего рождения, до нахождения здесь человека, и что периодически возрождается, благодаря тем же рукам человека, в фотогалереях, в чёрно-белых снимках, в сепии и вырезках старых газет, и заново помирает в складе ушедшего сезона и потребительского спроса. Находим, по итогу, бедность и нищенство, но Женю они подкупают, завораживают тогда, когда я хочу сплюнуть горечь с языка и найти себе более освещаемое и тёплое пристанище типа главной улицы. Раз и мы доходим до знакомой секции, к которой я тайно провожал Женьку, в те дни, где, небрежно откидывая конспировку или же меры предосторожности, я знал, что меня он не заметит, распрыскивая радость и счастье, как героини Disney’я, распевающие свои чудные песни тут и там. Я шёл по следам и преследовал, и не думал. На первом этаже, по-старому, видно, как тренируется малышня. — Здесь есть секция йоги? — интересуюсь. — Да. Есть. — Нежно произносит, с отчуждённым чувствам покрывая здание. — Сюда я и ходил. — Она достаточно близко к твоему дому. — И единственное, что удивляло, – почему он не ходил таким же прямым путём обратно? — Верно. Она… много к чему близко расположена – школам, дворам, детским садам. Выгодное расположение. А Женя избирал выгодный маршрут. — Ты больше не ходишь? — Нет. Не хожу. Когда бы? — Будто вспомнил нечто смешное. — Я сидел дома, потом подвернул ногу и опять сидел дома – не разгуляешься. — Сейчас? — Сейчас я сплю до вечера, а потом иду с тобой гулять. И, знаешь, мне нравится этот режим. Я сворачиваю, к знакомой, уже пройденной мной не раз, вместе с ним, тропе, но Женя предлагает другую. Тревога до сих пор не отпускает. — А когда каникулы закончатся? Тем и вызываю молчание. — Не знаю, — честно отвечает. — На самом деле… — с грустью в голове и глазах, — сюда я хочу меньше всего возвращаться. Это место... наводит волнение. В подробностях я не нуждаюсь. Утешением для нас становится мелкий град, продырявивший ночное небо белыми звёздами.

***

Проснувшись до обеда, я отвисаю в мыслях – от каникул почти ничего не осталось. В понедельник снова ожидает школа, с открытыми дверьми и безотказными в покушении учителями, с теми же одноклассниками и междуусобными войнами, что развелись как крысы на борту испорченного корабля. Нахер школу. Тру губы, находя остатки послесонной слюны. Кривлюсь. Прикидываю, что после кинца Женю я не целовал. Он не просил. Мы просто проводили время вместе без углубления, без языков, изредка держась за руки, без публики. С нами были лишь разговоры без общей структуры, без стержня, иногда и без вопросов. Говорили, что придёт в голову, делились старыми воспоминаниями о былом, что казалось более весомым нежели «сегодня», и оно вытягивало – я не скучал, не зевал, не уставал, я был полон сил и желания слушать, узнавать, продолжать быть с ним, даже без секса. Без желания присунуть ему. Всё так стерильно и невинно, что я удивляюсь, чего это я не выдвигаю претензий. Я так легко принимаю своё положение и не чувствую себя ущемлённым, каким-то обделённым. Наоборот, что я чувствую, что полон неповторимого содержания, нахожусь в положительном полюсе своих эмоций, живу в своей среде, а мои руки уже не мёрзнут. Будто прозреваю, осознавая, как давно не ощущал лёд в конечностях, как давно они могут согревать и даровать тепло, а не отнимать его, в свою сторону. С этим озарением ко мне приходит ещё одно – школа уже завтра.