Падла

Плановый, обещанный самой класснухой, медосмотр состоялся. В первый день после недельного болтопинания, в который мы должны чувствовать себя благоприятно хорошо, чтобы не доставлять проблем – свои жалобы и болячки можем сожрать, засунув себе по самые глады и сытно проглотив. Таким образом, нам всучили пак о послании болезней в городскую поликлинику, а здесь очередь не занимать. Отсутствие нескольких человек не удивляет, а вот Елисея – несколько иначе притягивает. В конце очереди думаю писать ему или нет. Допытывать мне нечего. Сам по себе он парень взрослый, может определить, когда гонять на очные посиделки, а когда их пропускать – пусть и раньше подобного за ним не наблюдалось, и намёка не давало, он гордо следовал пути, накрученному лапшой за уши его прелестных родственников. Возможно, взбунтовался, что никак не катит и не заходит с главным блюдом, возможно, заболел, возможно, нашёл обходную лазейку… А гипотезы, помимо моей воли и желания их развивать, продолжают ворошить сознание, если бы не Женька. — Беспокоишься? — Не залезая нахально в телефон, он предполагает, что могло меня увлечь. — Нет. — Блокирую мобильник и убираю в карман. — Его отсутствие выбивается из ряда для меня привычного. — Хотя бы отсутствие его в школе. Как наваждение. — Вызывает неудобство? — Да. Где-то в голове. Пусть мы уже не так много времени проводим вместе, в мою жизнь его впилась крайне крепко и не отпускает запросто так. Подобно тому, попытавшись я избавиться от родинок на теле. Можно только выжечь кислотой. Осмотр тянется, но не загружает ненужной информацией: одна сеструха замеряет рост и вес, записывает в карту, передаёт, вторая смотрит уши-горло-нос, спрашивает о самочувствии, все под заказ: «Нормально», третья, уже в отдельной комнате, берёт кровь на анализ, и с её божеской росписью получаешь путёвку на свободу. Подбираемся к перемене, когда наступает наш черёд, последних из оставшихся. Пускаю Женьку вперёд и самодостаточно принимаю место первого с хвоста. Женя, по замеченным мною цифрам, в росте набрал немного, в весе почти и не набирал. Я же урвал как и роста, так и веса. — Жалобы есть? — вполне дружественно спрашивает вторая. — В общем, всё по-старому. — Ага, вижу. — Тыкает ручкой в листок. — Принимаешь какие-нибудь лекарства? — Витамины всякие, — и называю поочерёдно, не затрудняясь с выговариванием будто их названия всегда перед глазами. Захожу в соседнюю комнату. Женю обслуживает пожилая старуха в том же белом халате, что и на предшествующих двух, а сам он, с закатанным рукавом, оголённым локтем, удерживает одну руку на подушке, а второй прижимает к себе свитер. На лице неоднозначная сильная концентрация на действиях женщины, будто он не доверяет её жилистым рукам дело громоздкой важности, будто она легко может вколоть мимо вены или случайно пустить воздух в неё, что заимеет чрезвычайные последствия. Смеюсь, не вдаваясь в плохой исход ситуаций, а затем присматриваюсь с большим усилием – противные медицинские перчатки, а пальцы в них охватили Женину руку. Сначала смазывают спиртовым раствором, после протирают ватой, теперь подводят иглу, а его кидает обратно, заставляя отдавать приоритет мелким, но до жути схожим деталям словно они главные, на первом плане, на них обращён фокус камеры. — Ну, Женя, — мямлит она, — уже взрослый мальчик, бояться нечего. Расслабься. Он и не думал бояться этих примочек, страх в его голове, в моих руках. Но он самоотверженно кивает, словно напряжение с её слов для малышей сошло, покинуло его. Как бы не так, большая его часть переместилась на вторую руку, которая на пике сжимает одежду. Я, незаметно для старухи, касаюсь плеча за его благодарный вздох, будто я ему отпустил все грехи и отправил жить прекрасными остатками дней на всю катушку, без совершения каких-либо прелюбодеяний.

***

— Всё так же тяжело? — произношу вопрос, когда мы покидываем медпункт. — А, — Женька задумывается, что же для него остаётся всё таким же тяжёлым, будто перечень намного шире, нежели известно мне, — я не могу сказать, что так же… дело в другом было, — но не делится в чём именно. — Я не ожидал и испугался. Сильно. Меня будто во времени… откинуло. — Сильно сжимает губы, нахмурив лоб и брови, а глаза заиграли влажностью. — Не хочу об этом. — Трёт раз ресницы, заправляет чёлку и глупо, с болью, улыбается. — Ты молодец, — говорю и вызываю его немолчащие эмоции, ведь он всегда может отвечать мне без слов.

***

Во вторник ловлю Женьку на входе, всего раскрасневшегося и со стуком зубов выговаривающего, как же холодно сегодня на улице. Поддерживаю, всматриваясь в возвращающиеся словно с длительного отпуска свежие черты, мизерные, но стоящие – лёгкость улыбки, говора, награждение тонкими движениями. Не спорю с тем, что всё это окружало меня и раньше, но сейчас – оно обрело новый радостный оттенок, который больше взбадривает, чем насильно активизирует, выпытывая силы до конца и приказывая криком подняться на ноги, когда от ног остался ватный фарш, а от головы – переработанный, пережёванный во рту и выплюнутый кусок мяса. Будто проходя этапы вместе с ним, я ощущаю мирность и спокойствие в себе. Идя рядом, я могу забыть об окружающих бестолочах, даже выпустить тот факт, что таковыми они являются. Смотря на него, я покоряю новые вершины и становлюсь кем-то ещё, другим, не похожим на себя всё больше и больше прежнего, и меня это устраивает, я согласен, похоже, это мой выбор, моя дорога. Я чувствую это. В классе, в куче старых бесформенных лиц, с разбега залетает Елисей, дружно обнимая обоих за плечи, голося о своём великолепном присутствии, заодно, раньше вопроса, довольно говоря о причине своего отсутствия: — От бескрайнего отдыха всегда нужен день отдыха. — В который он превратил понедельник. — Ты, в курсе, что вчера была херня с медосмотром? — Ну да, как же в курсе не быть, такая новость – слаще не найдёшь, — с сахаром язвит в старом стиле, обращая серые глаза ко мне. — В больнице кровь сдам, в любом случае туда надо заглянуть. — А пизды за пропущенные уроки не получишь? — Нет, я же предупредил. А как нашу общую дуру приласкать все знают или, хотя бы, догадываются. В их мозгах заложена подобная информация, — скатывается по мере желания быть уверенным в них, шепча в моё ухо и облизывая по свершению кульминации. — Подбирай слюни, — говорю, отпихивая и стирая остатки. Выглядеть он стал куда презентабельнее – обновил гардероб, освежил причёску, оставил прежней туалетную воду и провёл время с достатком, не заимев бонусом синяки под глазами или опухлость, будто в настройках меню отказался от них. — Мне так радостно, что позывы сдерживать не могу. — Позёрно улыбается, переводя эмоции в тяжёлую степень. — А вы вместе на каникулах были? — с подковыркой. — И как оно? — Смотрит на Женю с хитрицой и лишним оскалом. А Женька неожиданно реагирует. Я только замечаю, что его рука вновь прилипла ко рту, а взгляд настороже. Ель без раздумья трогает его, говорит в открытую то, о чём лучше умолчать, не беспокоится о возникновении ущемляющих чувств. Ему это безразлично, ему нужно поиграть и насытиться. — Здорово, — отвечаю я с хромой улыбкой. — А сам? — Но смотрю на Женю, добиваясь контакта. Со временем получая его и предлагая сесть. — Не менее замечательно. — Ель тихим тоном провожает картину. — Много новых знакомств и открытых возможностей. Поражаюсь, как только отхватил. — Он уходит интересом в другую область, и диалог для него перестаёт иметь значение. Он заканчивает добротной улыбкой, что как липучка приклеивается ко мне. Из разряда – так нужно. С чего бы? Но, пока вижу его, она не сползает, и я прибегаю к бегству, присоединяясь к Женьке за столом. Пальцы на месте, взгляд обращён в пустоту, в тщетных поисках отрывисто пересекает непрописанные расстояния. В меня замершая фигура вводит тонким шприцем дозы тревоги, увеличивая следующие поступления, а Женя всё думает и думает о неизвестном мне, отмирает в загадочном пространстве, в котором из его рук нахально выбивается педантичность, среди материков в безвоздушной атмосфере, что направляет его без путеводителя. — Ты побледнел, — шёпотом замечаю, не отпуская глазами. Женя будто не реагирует вовсе: не моргает, не шевелится, не переводит море в мою сторону, кажется, не дышит, но, обязавшись, отвечает: — Живот… прихватило. — Не похоже на правду. Как и на ложь. Такая его реакция случилась на действия Еля – очевидно, так почему меня касается настороженность? выпирает насупившимися бровями и необъяснимым волнением? Дыхание легко сбивается, не поддаваясь моему контролю, шумит в ушах. Заполненные лёгкие давят на желудок, будто в них уместился КамАЗ. — Сходи в медпункт, если что. Он выдыхает «ага», словно не слушает меня вовсе. Не только – даже своё старое качество, что забавляло и отвращало когда-то, оно немеет при нём. Когда звенит звонок и проходит училка, все встают. Женя поддаётся стадному инстинкту и замечает, что ничего не достал. Садится, тянет замок, засовывает руку и не вытаскивает волшебного белого кролика, так и лишается движений. Даже когда вроде бы понял, что надо действовать, даже когда начал, даже когда позвал настоятельный требовательный голос. Он, через сопротивление, как лампа с засохшей смазкой, с тугим зажимом, поднимает голову, не вразумляя словам. Говорит «здесь» исчезающей интонацией и прикрывает рот. Это кажется странным, и я уделяю ему внимание. Всё время урока переходит в карман Жени, пока до меня не доходит – расположение пальцев приняло иную конструкцию: большой утыкается в нос, тогда как раньше он находился на уровне края губ, а оставшаяся орда держится всё-таки на расстоянии от лица. Он закрывает не рот, а нос. И зацепка меня совсем сбивает с толку. На протяжением дня Женя отходит, вслушивается в звуки вокруг, шумы, речь, осознанно смотрит на меня и сожалеет, что его грусть затрагивает меня, но так или иначе, ладонью или тыльной её стороной, продолжает закрывать нос, возможно, перекрывая какие-либо запахи, отстраняя их, отгоняя. Я представляю, что делаю понимающее выражение, леплю собственное лицо, складываю нужным образом кожу, чтобы он понял, чтобы дошло, что я в курсе дел, могу поддержать его, даже если он и словом не обмолвится, не напишет, не покажет каким-либо образом ещё. Чтобы знал, что я с ним, пока это возможно.

***

Несильно напрашиваюсь погостить, Женька не против, говорит, ему не в тягость. Моё присутствие ему никак не может зайти как «тягость». Притворяясь, что от холода, он зарывается по нос в клетку, а глазами выводит маршрут по асфальту, наверняка не высчитывая количество попавшихся под подошву мелких камней, проблемных трещин или ожидающих смелого пинка горы сухих листьев. Он висит в мире своих мыслей, не покидая его даже на светофоре. Тягая за плечо, я принуждаю его хотя бы смотреть на то, что творится впереди. Женя использует козырную карту – просит прощения будто в себе олицетворяет всё скопище проблем и невежества, до такой степени, что не достоин и капли сожаления с моей стороны. Не перечу ему, не принимаю присягу переубедить и поставить на путь истинный, лишь беру сердобольно за руку и не отпускаю. Шантажирую. Хотя бы этим. Женя впечатлён, но хилые эмоции почти не проявляют себя. Он хочет их вывести на главную роль, но, прямо как я, не может перейти границу, самодовольно запрещающую двинуться дальше, выше тех чувств, что сковывают сейчас.

***

Щелчок, скрежет и тишина. Только она нас настоятельно преследует с пушкой за спиной. Манипулирует и спрашивает, кто же промолчит дольше, – и всегда проиграть хочется мне. Дрожащая ладонь заменяет шарф. — Поделишься, тем, что случилось? — Женя, на всякий несчастный случай, уточняет, что именно подцепило меня. — У тебя рука от носа не отлипает. — Знаю. — В ответ трёт там, сжимая губы и жалостливо улыбаясь. — Запах одеколона Елисея, он… будто впился. Я до сих пор чувствую его. — Это не конец его «случая». Он сомневается, искажается, сильно сдавливая губы. — Что тебя так беспокоит? — Прямо, потому что вижу. Женя не двигается, теряясь в обстановке. Трогает себя за локти, прижимая подбородок к груди и тяжело вздыхая. — У… того человека, — стихает в дыхании и дрожит далеко не от низкой температуры, — который был сверху… держал. — Старым вагоном приезжает к тому дню, окунаясь в жидкий свинец, что застывает, забирая того Женю, который вновь научался радоваться, и ставя меня перед тем, которого создал я. — Был такой же… запах. — И меня пробивает шальная молния. Прямо в голову, в мозг, ослепляя, без предупреждения, без выстрела. Пробитым черепом я внимаю опаздывающему грому, но не могу ответить на него: «Какого хуя?». — Он находился близко, — зачем-то продолжает, — и я ощущал, — уходя вместе с тем в гнёт. Забирая меня. Мой мир кружится, после чумовой встряски, и ломается. Постепенно разваливается и выливает наружу припрятанное канализационной системой дерьмо. Пожалуй, теперь я вполне понимаю утреннее Женино состояние, потому что сейчас сам занял его место. Не могу моргнуть, вздохнуть, сделать движение подавно. Глаза высыхают, но я пырюсь в пол, не шевеля зрачками или веками. Все мои действия, кажется, могут выдать меня с конечным умыслом, могут дать ему понять, кто был с ним, кто сделал всё самое приятное для себя и припрятал самое ужасное для него, могут, использовав меня, вскрыть всю суть – прямолинейно, без сожаления, без сопереживания, без волнения за то, что станет только хуже. Именно по этой причине я не должен поддаваться им, должен действовать самостоятельно. Я ведь тоже не знаю, кто сотворил с ним подобное зло, а, значит, могу поддержать его мысли, его предположение. Так бы сделал человек, который не в курсе. — Д-думаешь, — трухляво запинаюсь, — это мог быть он? Ель – идиота кусок. Какого хуя, всё же? Сам столько глаголил о сокрытии личности, столько всего насоветовал, прочитал краткую лекцию, а, в итоге, спалился на своей же туалетке!? Тупой, блять. Как так могло выйти? Меня покоряли две вершины – паника и гнев. Однако, даже между ними затесался страх, что Женя что-то надумал у себя в голове, сделал выводы, с которыми готов ко мне обратиться, а я просто возьму и скажу: «Так и было. Не сомневайся». Я должен удержать себя. Не дать себе раскрыться. Не позволить гудящему в груди и ушах сердцу вставить свою лепту. Не обронить холодного, как мои руки, слова, предложения, хоть мелочной фразы. Я должен быть бдителен и осторожен. Дышу, уравновешивая себя, но создавая таким образом лишние звуки, возможно, сбивая Женю с раздумий. — Я… не думаю, что это мог быть он, — произносит с тщетной верой. Я улавливаю эти ноты. — Но я хочу спросить у него. — О чём? — О том, где он был. В тот день. Для того, чтобы вымести из мыслей ненужные догадки. Это хуёво. Не потому что он сомневается, не потому что он думает над ситуацией, не потому что меня заполонило до предела жидкой массой несносное чувство, раздирая по швам, растягивая поры и выливаясь из меня любым удобным на то путём, а оттого, что меня неумолимо преследует идея, с клишированным исходом: «Ничего хорошего не случится». Но, если я попытаюсь отговорить его, это будет выглядеть очевидно странно и непонятно. Он хочет узнать, что за подонки сделали с ним это, скорее всего, напишет в прокуратуру, как узнает, и сдаст на обед потребителям закона и морали, а я встаю с баннером в митинге одного человека: «Нет. Не спрашивай». Я не могу придумать весомых причин – их нет! Я не могу встать наперекор его желаниям, когда только и делал, что поддерживал их. И сейчас – когда наступает самый ответственный момент моей проверки, как я могу ответить ему чем-то ещё, кроме поддержки? А не могу. У меня нет права так поступать. Я должен позволить ему сделать его самостоятельный шаг, реализовать собственное решение, пусть оно и не будет даваться ему легко, я должен не ограничивать его, а позволять ему собственными усилиями познавать мир. Оказывается, я – паникёр. Забыл, Ель ведь не будет валять дурака в такой ситуации – ответит, что был, например, со мной на хате, где мы угодно друг другу завлекались, работая руками под трусами. Вот и всё. Весь его ответ. Он же больше меня в этой теме прошарен. Он не сдаст себя. Хотя бы настолько упёртым способом. Я вздыхаю, когда поднятый со дна песок, возвращается на место, а мутная вода исчезает с глаз. — Тоже дело. Правильно. — Этого хватает с размером моего ума. — Спасибо, Марк. — Я знал, ожидал, что он скажет так, но я всё равно поражён его честной искренности, что готов получить второй удар на скорости света. Сердце приготовилось. Чувства заиграли как цвета на диско-шаре. У меня нет ни малейшего представления, как отключить их.