Падла

Я в напряжении, в непрекращающихся судорогах. Плечи как камень не дают спокойно лежать на спине. Глаза не закрываются, словно перешли на круглосуточный режим. Дыхание сбросило автоматические настройки, и теперь задача за мной – управлять им, держать под контролем собственными силами и мыслями. Так и кажется, что, если я прекращу думать о том, как самостоятельно наполнять лёгкие воздухом и освобождать от него, я задохнусь. Не будет никакого автопилота. Не будет никакого «организм сам справится», ведь сейчас он справляется только с перекачкой крови по себе любимому. И отвратному. Мешок мышц молотит, быстро и нощно, без отставания от графика, поспевая за каждой секундой и заменяя часы, тиканье которых я случайно уловил и теперь обязан слушать, потому что монотонные звуки, со своим стереотипным и верным проявлением действий, не гаснут. Набирают свою громкость, но не теряют. И меня не отдают сну, качая приливающимися и отходящими силами и припадками жара, с которыми хочется встать и пробежать, не останавливаясь, километров десять, а затем уйти на покой, чтобы снова подняться и наверстать не оканчивающееся расстояние. Я сделал всё правильно. Как надо. Как поступил бы человек, который волнуется, переживает и хочет помочь. Я и без того такой, только с лишним багажом знаний. А его не выкинуть, он тугими наручниками прикован к запястью, которые говорят, что на дно чемодан отправится лишь со мной. Лишь если я сброшусь в реку с моста и не выплыву, посвящу остатки дней водной стихии, прослужив с натяжкой минуты две. Я поступаю по-умному: не прячу его, не делаю вид, будто его не существует, а говорю, что в нём сокрыто кое-что другое. Например, незнание. Ключ от него есть только у меня, открыть могу только я, но я не буду так делать, потому что Женя верит без доказательств – у меня нет необходимости извращёнными способами и помпезными словами перетягивать его в сторону своей веры. Всё, что требуется от меня, исполнять роль того же самого себя, с которым Жене повелась удача сблизиться. Всего-то. Вся игра. Я справлюсь. Ведь – как я могу не сыграть того же себя? Чушь, такого и быть не может. Словно так в Библии и закреплено. Но моё дыхание, моё сердце, мои чувства не верят мне. Кричат в уши, в рот, в тело, а меня никакие слова не спасают.

***

Я и Женя будто на маскарад надели одинаковые, потерявшие себя со временем, свою форму и опрятность, маски – наши эмоции, чувства поверх не сияющего одной истиной лица. — Наверное, — шепчет он на уроке, — мне не стоило говорить об этом. — О чём? — Женя мне о многом рассказал. Так что же мне нужно откинуть, чтобы ему стало легче? — О запахе. — И шумливо выдыхает через нос на манер кашля. — О Елисее. — Училка перебивает, что-то объясняя, далёкое от меня. — Я… сомневаюсь в нём. В твоём друге. И этой тревогой беспокою тебя. — Пальцы крепко сжимают ручку, что больше не выводят слова, не повторяют за женщиной, и я замечаю, как, в такт его сердцу, резко и часто колышется ткань белой рубашки. Как моя. — Всё нормально. — Если бы. — Сомневаться в людях, особенно когда есть причина, свойственно не одному тебе. С тем, что пережил ты, я понимаю… твоё желание добраться до правды. — Хотя бы относительно. — Я верю, что оно поможет. Море покрылось коркой льда, и я с трудом признаю в нём знакомое ранее. Однако, ощущаемое течение под ним лелеет надежду и признание, и холод заменяется менее убивающей прохладой, каждый порыв ветра которой принуждает вспомнить, ожесточённо впиваясь, о том, что действительно стоит на кону, что может пропасть и что можно вытянуть наружу, потянув на себя удочку с весомой добычей из гладко вырезанного проруба или, наоборот, безобразно созданного ненавистными ударами, что заденут лишнее, покрошат, пустят неосторожные трещины, пленниками которых, в итоге, станут сами, допустив шаг, любой – хороший то или плохой, с любыми пустятся ко дну, пленяясь ледяным светом. — Я тоже. — Верит. Или нет – врёт себе, как я, но знает, что так выгоднее, и отдаёт свою веру решению. Женя долго смотрит на мою руку и не двигает своей. Я аккуратно подступаю, прикидываясь, что глажу угол тетради. Женька внимает, тянуще идёт ко мне, преодолевая громоздкие миллиметровые расстояния. Он абсолютно избегает касания кожей, но притрагивается плечом к плечу, отпуская и без того замученный вздох в страну, дарующую нам возможность жить. Если он предполагает, что замешан Елисей, то, скорее всего, с некоторой долей вероятности, пытается опознать человека, что был с ним, что сделал всё. И единственный известный ему приближённый человек к Елю – я. Может, он и не хочет, но изнутри что-то нашёптывает ему правдивую сказку о том, с кем мог быть Елисей. Женя сомневается во мне, тоже. Но, я уверен, он намеренно, с излишним старанием, трактует все мои действия своим способом, чтобы оправдать меня. Спросит у Еля, узнает, что был не он, а, значит, и не я. Достаточно просто. Кроме того, что засело в его маленькой голове – это не тревога, а самый настоящий страх: страх, что потаённые идеи станут правдой, страх, что запятнает человека грязными, не имеющими к нему никакого отношения словами, страх, что позволил себе усомниться в человеке, что столько всего сделал для такого никакующего него. Мне всё больше кажется, что сердце – непростые часы, а бомба, с часовым механизмом. И с ней, прижимая к себе, я стою посреди белой глади, под которой вершится жизнь, под которой может закончиться моя, в которую мы все вернёмся.

***

Женька держится пару дней, в которые изредка поднимает голову для того, чтобы увидеть, что впереди, чтобы не поздороваться с мелькающими учителями, чтобы не заметить «сегодняшнюю» дату. Он выбит из колеи с концами. Не в состоянии вернуть колёса на рельсы, вагон сошёл – его не поднять, если не совершить поступок выше человеческих сил. Кроме того, он обзаводится новой привычкой – редкими зрительными выпадами в сторону Елисея. Женька присматривается к нему исподтишка, как мелкий, не добравшийся опыта воришка, кидающий краткие зырки на объект кражи, но, в отличие от которого, не оглядывается вокруг, ища заподозривших неладное. Он сам такой. Лишь уверяется, уговаривает себя, что ничего преступного не совершает, хотя, известно и так, что не совершает. Но какие мысли только не закрадываются, когда… тебя так использовали. Когда оставили на несколько недель, и более того, подыхать от разлагающихся чувств. Когда не у кого, почти, просить помощи, когда сам не хочешь становиться объектом тягостных раздумий других. Когда в тебе хлещут и противостоят друг другу волнение о близких и приближённых и нехватка сопереживающего внимания, что ли, к себе, от тех, кому он бы мог позволить, но не разрешал, из того же засевшего чувства ответственности за них. Он берёт на себя, без спросу остальных, предостаточно и, таким образом, тоже подламывает себя. — Марк, — сухо звучит моё имя. — Я могу попросить тебя?.. — Можешь. — Попроси Елисея остаться после уроков. — Сегодня? Натужно кивает. — Чем дольше я тяну, тем больше извожу себя. — Оно и видно. Я не особо блещу выборами: сказать или написать. Когда смотрю на Еля, всего такого «наслаждающегося» уроком, с изящной полу-ухмылкой и тоской в глазах, первое я откидываю. Кратко строчу в ватсапе. Приписывать то, что правды стоит избежать, не решаюсь – он сам поймёт. Вместо того, наблюдаю за ним, почти повернув голову, стараясь, как Женька, не выдавать себя. А я выдаю. Ель тянется к телефону, читает. Его взгляд в ответ на мой становится внезапным. Его улыбка шикарно растягивается, и он, смеясь, качает головой. Лучше бы ответил «нет».

***

Курлыкающие одноклассники стайкой освобождают кабинет, найдя себе перспективу более притягательного характера, снабжённую вкусом и запахом свободы, где нет закрытого пространства и дует ледяной ноябрьский ветер – им он по душе, в отличие от преподаваемой нудятины. Тикают быстро, оставляя меня, Женю, Елисея и училку незамеченными. — Мальчики, сотрите с доски, — спешно говорит она, — и раз остались, закройте кабинет. Ключи на столе, а я буду в столовой. — И пропадает. — А баба не упустит своего. — Хохочет Ель, выполняя наглую просьбу и смывая влажной тряпкой белые писания. Женька, не трогая ни рюкзака, ни себя, подходит к партам, держась от Еля на определённой им дистанции. В тиши троих людей моё сердце бьётся с ещё более бешеным темпом, словно гонится за призом, который не может упустить, заполняя своим моторным звуком удостоившееся помещение. — Ну так чего? Марк, — полностью обращается Елисей, вытирая руку о джинсы и смачивая губы. — Я был так нужен? Легко играется, смотрит на мир, не ощущает недомоганий. Живёт на полную катушку. — Елисей, — говорит Женя, удерживая руки ото рта и носа. — Что такое, малыш? — надменно елейным тоном лопочет он, хоть и малость удивляясь. — Хотел спросить, — слишком тщательно обдумывает слова, пуская тревогу к своим пальцам, что незамедлительно принимаются перебирать воздух, случайно касаясь штанов. — Я слушаю тебя. — Ель специально переигрывает с доброжелательностью. Его вязкое сопротивление напрямую выражается телом, лицом, голосом и словами. — Где… ты был, — называет знакомую всем троим дату. — Весь день? — Нет. Вечером. — Прямо вечером или ближе к ночи? — Вертится. Уворачивается. Женька заминается, а я понимаю, что препятствовать поздно и говорить что-либо тоже. Не тот момент, не те слова. — В любом случае, — Ель прижимается к его уху, не думая даже догадываться о последствиях и обращаясь жестокими серыми глазами ко мне, ловя всё беспокойство в моих эмоциях и пользуясь им, — я был с тобой. Может быть, чемодан действительно могу открыть только я, но те, кто знаком с содержимым, и без великого раскрытия с двумя поворотами, могут рассказать, что в нём таится, и тем самым выпустить тайное, превращая его в явное. К сожалению, Ель обладает быстрой реакцией и делает всё возможное, чтобы подтвердить положение. На этот раз, ради примера, для доказательства, он рывком хватает Женю и прижимает его, с силой ударяя, а в ответ краткосрочный стон, к первой парте, отточенным движением извлекая из кармана знакомый нож, что не подводит хозяина и не медленнее того раскрывается, демонстрируя заточенное, блестящее и не менее опасное лезвие, которое мигом оказывается вогнанным в поверхность стола, крайне близко к лицу. Мне хватает мыслей, чтобы понять, что угроза не адресована, напрямую, к шокированному и несущему урон и физическую боль парню, а мне. Чтобы я на своей шкуре понял, как сильно предмет нанесения увечий уговаривает бездействовать и наблюдать, ждать слов и ответа совершать движения. Проходит пара секунд, которые неумолимо затягивают в несколько минут, отбирая возможность дышать. — А раз был я, — без всякой загадки говорит он, отправляя мне принижающий и насмехающийся без шуток взгляд, — то ты уже догадался, кто был со мной. Не так ли? — Ковыряет ножом, вытягивая металл из спрессованных опилок. — Марк, почему ты ему не рассказал? — Улыбается снисходительно и гадко, что сердце стучит раза в три быстрее того, что под влиянием ВСД – быть может, они действовали вместе. При всём своём неумении читать чужие чувства, я не мог представить, какой ад творится в Жениной голове, ведь в собственной не мог разлепить слившихся воедино бурлящих неоднородной и противоположной консистенцией эмоций и стопорной реакции, что не даёт шевельнуться, а мозг не генерирует такие ходы, при которых я бы добрался до Жени быстрее, чем нож. Сделаю не то движение, и ему станет хуже. Ещё хуже, чем теперь. Я просто хочу заткнуть Еля. Хочу стереть его слова, хочу заставить Женю не спрашивать что-либо у него. Но, по итогу, продолжаю стоять, не разбирая, что во мне есть сейчас. Одна мысль удачливо, но совсем не к месту угождает в сети: значит, подобным образом другие, все остальные, видят Еля, меня, нас вместе – такие мы для них, искренне уродливые и бесчувственные ублажители собственных потребностей. Я не могу удерживать чёрствого и далёкого контакта, особенно с тем, что он произнёс, как это преподнёс, что сделал затем и что планирует сотворить, и отвожу глаза… стыдясь. Себя, своей сущности, своих действий. Увидев, кем я был – кем я ещё остаюсь, к какому себе цепляюсь, веря, что это и есть лучший я. А на деле – насильник… убийца. Не физический, моральный. — И ты прячешь глаза?! — внезапно повышает голос Ель, заставляя меня вздрогнуть. — Марк, который всегда смотрел свысока, не ценил тварей, подобных этой, — игрушечно вертит ножом у кожи Жени, — делал, что считал нужным и необходимым себе, смеялся и вызывал уважение, отвечал за каждый сделанный шаг во имя себя и верил, знал, что так и надо, прячет глаза? Что с тобой стало? — Он будто поражён в самое сердце, высказывая всё скопленное ко мне острое отвращение. Я его не понимаю. Абсолютно. Я потерял связь с этим человеком. Навсегда и необратимо. — Ты помнишь, как раньше было? — Он встряхивает Женю, вжимая в парту, «заботливо» приводя в сознание, не считая нужным хотя бы взглянуть на него. — Мы без слов понимали друг друга, всё в глазах видели, были идеальны вместе и уникальны. Разве ты не считал так же? Не отвечай. Потому что я знаю, что считал. Что изменилось? Почему ты перестал смотреть – на мир, как я? Как это было раньше? Из-за него? Тебя нельзя было изменить так просто. Что он сделал? Что-то на что не способен я? Типа как дать себя изнасиловать? Блять, ты бы попросил и организовали ролевуху – без проблем. Ты… влюбился в него, что ли? А? — Из-за него льётся презрение и грусть, но я не испытываю сочувствия или горести. Я только сожалению, оборачиваясь и бросая взгляд в прошлое. — Наверное, не просто его любить, — шепчет Ель, уже обращаясь к Жене, который вовсе не подаёт признаков присутствия. Ель решает подправить ситуацию, и нож уверенно режет щёку, рассекая кожу и погружаяcь глубже. Кровь бежит. Женя предпринимает попытку, противится, но отступает, не получая результата и принимая в себя больше боли. — И сразу в слёзы, — нахально смеётся Ель, не улыбаясь. — Не удивляюсь, что ты выбрал его, Марк. Он ведь такая лёгкая жертва, а ты та-ак не любишь напрягаться. Женя, может быть, ты забыл, но мы в школе. Конечно, уроки закончились, но кто-нибудь ещё мог остаться. Если закричишь сейчас, то этот кто-нибудь обязательно придёт. — Ель нежно улыбается и снова полосует кожу, но Женя прячет голос, жмуря глаза и сопротивляюсь давлению, что поступало сверху. — Или ты следуешь старой инструкции? — подначивает, зная, что он не ответит. Он закрыл для себя подобную информацию. Словно красуясь работой, Ель выставляет нож, так, чтобы я видел осевшую на нём и стекающую медленным ходом кровь. Яркую. Настоящую. И пугающую. — Как думаешь, — строя глаза и миловидную улыбку, Елисей говорит мне: — у него есть что-нибудь заразное? Типа СПИДа или ВИЧ? — И выставляет язык, показушно прикусывая конец и подставляя лезвие. — Прекращай, — единственное, на что меня хватает. Он распускает по ниткам свой кукольный образ, оголяя недовольство: — Говори громче, — приказывает подобным образом. — А то тебя плохо слышно. — Завязывай с этим. — Я слушаюсь его. — А я не хочу, — блекло бросает. — В кайф мне возиться с аморфными блядями, что без пинка жопу свою не поднимут. Это ведь так увлекательно. — Изливает сарказм, свою правду. Даже не подступает к провокации – он, весь, сам как провокация. — То есть ты меня называешь аморфной блядью? — Хреново улыбаюсь, пытаясь воссоздать покинувшие эмоции. Так он расслабится, не углядит за Женей и забудет о нём. В лучшем случае на совсем. — Тебя. — Не тратит время на обдумывание. — И его, — показывает на Женю ножом, — и перечень незнакомых тебе людей. Но хуй с ними. Главные лица здесь. — Достойно улыбается, словно начинается значимая премьера, которой он так не мог дождаться. — Но, если сильно надоест, могу свалить. Как-то не хочется погружаться в скуку, — говорит, будто я могу исправить. — Так развлеки себя. — Усмехаясь, не знаю, что порекомендовать. — Вот и я об этом. Нет чтобы ты сделал мне подарок – «сам делай». — Совсем не похоже на жалобу годовалой жены. — Наверное, и мне стоит влиться в вашу компанию. Облизываясь, Ель с замершей улыбкой прислоняется тазом к Жениному заду. Манерно трётся, как если бы не было одежды, и он уже приготовился его обслужить. Меня берёт дикая дрожь, а Женя пытается сказать, вырваться, мало помогает себе, потому Ель, отрывая его тело, уж как-то совсем легко, берёт дело в свои руки с новым толчком, пригвоздив Женю снова к столу. А он скрывается, утыкаясь лбом в парту и оставляя за собой слезливые стоны и кровавую тропу. Внутри меня что-то неистово бередит. И тикает. — Только попробуй. — Не свожу преследующего взгляда с Еля. — Ты не щетинься, — шуткой откидывает он, прислоняя металл к голове и перебирая им волосы. Женя громко затихает. Не привыкший к боли, не желающий её испытывать, вдобавок к тому, что уже есть в нём и что он не может вытерпеть. — Или делиться не хочешь? — Угадал. Не хочу. И не буду. Он… — Что он? — Ель отдаётся лёгкому интересу. — Он, — сглатываю неуверенность, — мой. И принадлежит только мне. — Сплошная ложь, но он в неё поверит. И не потому, что я могу убедительно это заявить. — Разделять его с тобой – слишком низко для меня. — А потому что это чем-то похоже на того меня, который очень нравится ему и мне самому. — Как представлю, рвота лезет. — Мило. — Мелко кивает. — Далеко зашли в своих обоюдных отношениях? Он дал тебе второй раз? Или ты его уговорил? — Настоятельно проверяет. Чувствует подвох. Вылавливает меня. — Нет. — Ухищрённо улыбаюсь. — Не дошли. — Но будто планировали. — Хочешь взять его сейчас? — Несмотря в глаза, заговаривает Ель и пытается обратить время. Для меня оно течёт в одном порядке: слева-направо, никак не наоборот. — Нет, зачем повторяться? — Наконец-то я придумал. Если правильно скажу, выйдет. Выползет. — А у тебя есть мысли помимо? Словно вернулись в «тогда», обсуждая каверзный план. — А то. Прилетела такая, что не все девственники свои зубы в ход пускать будут при первом минете. — Скорее, факт в том, что большого удовольствия ты не получишь. — Изгибает бровь Ель, будучи полностью уверенным – познаний хватает. — Но он ведь, хоть и немного, но другой. — Киваю на Женю. — Откуда тебе знать. — Понятен резон. — Милостится в ухмылочке. — Эй, Жень, — отпуская руку, хватает за волосы, что у меня самого ноет в затылке, — доставишь удовольствие своему ненаглядному? Учиться никогда не поздно. — Ему нравится. — Иди сюда, — подзывает, подмигивая. Ступаю, окунаясь в узнанное мной безумие, а тело движется с натяжкой. Колени буквально отсохли в изнеможении и одной разогнутой позе, но я держу подобающую для Еля улыбку, стараясь не сглотнуть накопившуюся во рту слюну, не задвигать кадыком, чтобы не сдать себя. Встаю прямо напротив Жениной головы, не прислоняясь излишне. 00:05. — Тебе помочь? — Выразительно приближается Ель, давя сзади на Женю и отзывая его потуги тягучими стонами. Он изобилует пошлостью и развратом, что только отталкивает. Исходящий от него жар безмерно обжигает, а взгляд стальных глаз требует с меня обещанного представления. — Спасибо, не нуждаюсь. — Щурю глаза, касаясь пальцами ширинки. Она не поддаётся. Никак не ухватиться за язычок. Я не могу – всё тело против. Но мы же оба знаем, к чему я это делаю, так почему бы не подыграть!? Теряю равновесие. Злюсь, заливаюсь краской. — Не напрягайся, — близко говорит Ель, и я совсем замираю, пялясь в руки, в дрожащие волосы. — Только посмотри на него, он ждёт. — Перед глазами мелькает, отблескивая, нож, потом – Женины глаза. Ель задрал его голову, с настоятельством ухватившись за короткие пряди. Плечи сами собой, со вздохом, опускаются. Всё тщетно. У меня не остаётся ни слов, ни веры. Ни того, что смогло бы наполнять меня, потому что я вижу, как раз за разом в нём взрываются, разрушая себя, вселенные, разлетаясь и догорая пеплом в Нигде. Он смотрит в меня, спрашивает, не говоря, что я сделал ему, почему жертвой стал он, для чего, как я вообще мог так поступить, зачем, как, почему, и повторяет без устали, плачет без слёз, потому что их, как таковых, не осталось. Особенно на меня, на виновника. На преступника. На ответственного за всё произошедшее, что случилось с ним из-за меня. Из-за моего хотения. Что не стоило того, что происходит передо мной, что происходит с ним сейчас, как я оставляю его без чувств, отбирая последнее, как наношу новые раны, которые кровоточат обильнее тех, что принёс с собой Елисей, как я избиваю его без рук, заставляя с концами вернуться в тот день, где он, как и прежде, не сделал зла, но получил его от меня. Лишь потому что мне так захотелось. 00:04 С гусиной кожей я, сжимая губы, расстёгиваю молнию, разводя края. Женя, кажется, совсем не удивлён, потому что не осталось никаких сил, а я смотрю на Еля, бесстыдно улыбаясь. По мне всё видно – я раскрыт перед ним, но я чертовски почему-то рад, когда он, даже всё зная и читая, зачем-то идёт ко мне на встречу. Я слышу слабый стук зубов, который сходит на нет, когда они сжимаются, глаза его остаются на мне. — Он – слабак, и ты стал как он, — произносит в губы Ель, нещадно разрезая взглядом. — Чему я очень рад, — отвечаю и, не сдерживаясь, собрав напряжённый кулак, вдаряю слева, попадая прямо в щёку. Елисей, будто не ожидав, валится назад. Почувствовав приток крови, я перепрыгиваю через парту и тут же налетаю, делая второй удар, не думая сдерживаться. Краем замечаю нож и, схватив, откидываю под один из столов. 00:03 Ещё замечаю, как Женина фигура проскальзывает в двери. Я остаюсь на Еле, прижимая его к полу и уже из собственных побуждений, да быть тому, ненависти, которой не вижу конца, собственного предубеждения, что перевернуло мир, и новых необразованных правил, что установили свой порядок, луплю его отборными кулаками, не позволяя сопротивляться, прийти в себя, уйти на отдых или перестать думать о чём-то, кроме физической боли, которую я могу причинить ему. И причиняю, не чувствуя облегчения. С каждым ударом, столкновением с тонкой кожей, твёрдой костью, неожиданно осознаваемым и мутным взором, становится тяжелее поднимать и опускать руки. Я задыхаюсь. Вид крови только красит картину, а моя власть над ним, в этот момент, доставляет превосходство, которым я упиваюсь. Которое упивается мной, забирая остатки сил, разума и дум. Руки безвольно падают, когда я прекращаю, взирая на его разбитое кровавое лицо. А ему хоть бы хны. Будто я и не бил. Будто он не получал. Будто я был не серьёзен. Будто это всё тупая шутка. Но побитая ирония есть реальность, я знаю и даже не сомневаюсь. Опухший серый глаз смотрит на меня, от чего делается несколько противно. Так и говорит: «Это всё, на что ты способен». О да, это всё, что я могу. Делать людям очень херово. — Мудак. — Не разбираю, его красные губы шепчут это или я, но затеваю ответить: — Как и ты… Не заканчиваю, получая меткий кровавый плевок в лицо. Стираю рукой и еле поднимаюсь, не держась на дрожащих ногах. Выбираюсь из класса, опираясь на косяк, бросаюсь взглядами по сторонам. Капли ведут влево, я иду по ним, как помешанный, делая шаркающие шаги, не отрывая подошвы от пола и запинаясь о воздух, хватаясь за стены. Они редко спускаются по лестнице, я за ними. Пытаюсь бежать, цепляюсь носком при повороте за перила, ударяюсь головой об стену, не чувствуя боли. Безразлично шикаю и бреду дальше, вплоть до первого этажа. Сразу вижу, что они не убегают в холл, а заворачивают к запасному выходу. 00:02 Там Женя и стоит, обнимая себя за плечи, без выражения не смотря никуда. Иду так, чтобы он услышал – громко, проблемно, шумя носом и приковано не отрывая глаз. Встаю рядом, не вплотную, на вытянутой руке. Кровь ещё стекает. Очередная капля поселилась на подбородке и не спешит покидать новый дом. Он не видит меня. Или не хочет видеть. Я бы тоже не захотел, но всё равно попёрся за ним, потому что… не должен оставлять его одного, должен хоть как-то исправить ситуацию. А её, блять, не исправишь. Сам исправлюсь. Я здесь не просто так. Иссушенные губы тихо роняют, боясь причинить больший ущерб: — Женя. — Но мои слова его не трогают. Он оборачивается, пусто смотрит на меня – почти сквозь, но не до конца. Бездушно. Без внимания. Без сил. И мне больно, внутри от гнетущих разъедающих чувств, которые, похоже, надолго поселятся во мне. До тех пор, пока я не забуду своё первое убийство – алчное изгаляние над тонкой личностью, в которой таилось не разглядываемое добро на фоне другого добра. — Жень, — с мольбой зову, а он не меняется будто кукла, которой не суждено изменить своих эмоций, потому что она просто неживая, вещь. Но Женя – не кукла, он – человек, набитый болью. — Я… — говорю и не заканчиваю: — Не смей приближаться ко мне, — холодно, со всем страхом, что объял его, говорит он, повторяя: — не смей больше, — глубоко вдыхает и давится воздухом: — никогда. Никогда не подходи ко мне. Не смотри. Не связывайся. Забудь хотя бы. Навсегда. Каждое слово впитывают мои лёгкие. Насыщаются ими по отдельности и подыхают. Я всецело слушаюсь его, не поднимая глаз, тогда, когда, оставаясь на месте, он замолкает. Тогда, когда исчезает за дверью и не возвращается, его на долю секунды заменяет ледяной ветер, а потом – никого. И ничего. 00:01 Я впервые захотел, чтобы меня кто-нибудь убил.