Падла

Я стою, не двигаюсь, смотрю в пол, где вижу лишь Женины кроссовки, простые, чёрные, с на совесть завязанными шнурками, и худые ноги, от щиколоток до колен, обтянутые тканью, что, скомкавшись на костлявых чашечках, мелко тряслась. Как весь Женя, что словно не давал себе обдумывать принесённое Елем известие, как подарок, в виде отрезанной головы скотного животного на свадьбу, лежащего на подносе, пятнавшего не свернувшейся кровью невинный белый, в который умудрились закатать всё – что надо и нет, кого надо и нет. И один я пришёл в чёрном, удерживая в своих руках безобразное подношение. Мысли льстиво окутывают. Я не меняюсь, бездействую, не могу предпринять действий. Думаю о пустом и не закрываю губы, не смыкаю их, будто мне ещё осталось, что сказать, что сделать. Но я уже знаю – вариантов не осталось. Я всё просрал. Я сделал неправильный выбор, быв собой. Похоже, быть собой изначально обернулось для меня свершением бесчисленных ошибок и неласковых предложений. — Ха… — пускаю я, не в состоянии рассмеяться над собой. Не могу испытывать чувств, не ощущаю, что они остались во мне. Они ушли, выжглись клеймом вместе с Жениными. Оставили меня ни с чем – хоть так, я получил по заслугам. Хотя бы по одному пункту. Делаю шаг с сопротивлением, следую по каплям обратным ходом, разгоняюсь и иду с обычной скоростью, но будто бы немного устало. Третий этаж превращается в шестнадцатый. В кабинете пусто. Ель тоже смылся. Женя не вернулся за вещами – его рюкзак на крючке. На полу кровь, и на парте. Я осматриваюсь, словно впервые зашёл в класс, не посещая уроки девять лет: стены уморительного бледно-жёлтого оттенка, кое-где неприглядно закрыты портретами классиков и могущественными цитатами о великом русском языке, тюли подобны стенам – нуждаются в свежем цвете, без консультации старинных знатоков; парты, выстроенные в три ряда, неожиданно находятся в порядке, кроме первой, наделённой меткой. Пожалуй, не стоит таковым дело оставлять. Берусь за тряпку и обжигаюсь мокрым холодом, но не откидываю её, не разжимаю пальцев, пытаюсь осознать насколько она ледяна, настолько горячо моё тело сейчас. Мысли не забивают голову, быстро уходят из неё, не держатся долго за столом, смываются, будто боятся принести неудобство, а я не держусь за них, оставляю дверь открытой и провожаю, как они решаются покинуть меня. Подхожу к столу, левую руку кладу на деревянную гладь, правой легко избавляюсь от пятна и продолжаю натирать мелочными кругами кусок мебели, украшенный дерзким порезом, словно пытаюсь изгладить и его, стерев насовсем. Я знаю, не получится, но не оставляю тщетное дело, даже когда замечаю, в каком ужасном виде пребывают мои руки: в чужой крови, в своей, с ободранной кожей, в тряске, которую мне не взять под контроль. Я будто отшагиваю и вижу, что занимаю место Еля, насильно держу Женю за руку, вжимая, давя, не боясь сломать рёбра, вывернуть кисть, вывихнуть лопатку. Не представляя, что у него есть чувства, что его можно ранить. Сверху падает прозрачная капля, словно протёкшая крыша вновь заявила о своей проблеме. Я поднимаю голову. Потолок чист и отбелён, а на улице светло и пасмурно, дождя нет. Стряхиваю последний раз пыль со стола и вытираю пол, снова молотя Елисея. Вспоминаю о ноже – того нет, ни под одной из парт, а под той, под которой он был, тоже оставил след. С этим заканчиваю. В туалете промываю тряпку и руки, с которых стекает замутнённая вода и уходит в слив, не давая взглянуть на себя в приступе покорившего стыда. Еле заставляю себя не отдавать предпочтение текущей с крана воде. Она заманивала – очень сильно, хоть и не спросила, делала, что могла, и этим захватывала моё сознание без боя. Я позволял ей выигрыш и, в итоге, проигрывал сам. Тряпка возвращается на подставку у доски, Женин рюкзак залезает на моё плечо. В столовке без проблем нахожу галдящих учителей, одному из которых передаю ключи. Та брезгует, когда ощущает влагу. — С тобой всё в порядке? — как-то криво спрашивает она. Не сразу доходит, что у меня. — Да. — Отлипаю от пятнистого стола. — Всё просто замечательно. — И пусть знает, что это не так. В гардеробе, по-прежнему, его куртка висит рядом с моей. Без расстояния, без разделяющей длины. Рукава соприкасаются. Моя будто нарочно ложится сверху. Не знаю, что притягивает внимание, и не разбираюсь с ним. Одеваюсь и остаюсь. Чтобы подождать, вдруг он придёт. Разве он сможет уйти далеко? На улице уже холодно, а ветер – не щадит, даже сейчас, хлещет по деревьям, а те опускаются под гнётом верхушками ниже, к земле, туда, куда зовут. Замечаю, что проходит больше двух часов, лишь тогда, когда смотрю в телефон. Он не вернётся – очевидно. Вот чего он по-настоящему не сможет сделать, при нынешних условиях, которые я только усугубил, которым дал произойти и обрести окончание – похоже, в виде толстой точки, которой я хочу дорисовать хвост, превратив тем самым в запятую, и написать ещё несколько слов, сочетаний, предложений, в которых… что-нибудь сказал бы. Но говорить мне нечего. Не Жене. «Это всё случилось из-за меня. И Еля. Но в большей мере – из-за меня», – нечто подобное туда бы уместилось. Снимаю куртку, гляжу в полосы. Не ощущаю порошка. И смотрю, аккуратно гладя по плоской груди – ни одной мятой складки, ни одной торчащей неуклюже нитки. Ничего лишнего – оформлено и зафиксировано в лучшем исполнении. На подоконнике складываю, стараясь не зажать, как не надо, как можно более правильнее и равномернее, чтобы лишним куском не торчала ткань и не замялась отвратно. Рюкзак первое время не решаюсь открыть – так я снова вторгнусь в него, залезу в его вещи, в его распорядок, который не утратил себя. Не расстёгиваю молнию, как свою на джинсах, и опускаю голову – моя до сих пор раскрыта. Меня не хватает на тяжкий презентабельный вздох, и я молча застёгиваюсь. В рюкзаке меня встречает структура, система расположения в ней вещей, поэтому место для куртки остаётся, которое она занимает. На улице накидывается чёрно-белое, в своём преимуществе, серое уныние, которым покрывает бесцветное небо, а озверевший ветер лупит по голове, туловищу и ногам, что я сомневаюсь в отсутствии у него характера или в наличии чувства жалости, хотя бы к тем, кому от него плохо. Знакомым путём добираюсь до убитых хрущёвок, идя Жениным маршрутом, соблюдая известные правила дорожного движения, уважительно ожидая зелёного света, но редко попадая на него или обращая внимание сразу: я вижу, как мигает красный, как возникает зелёный, но с трудом до меня доходит, что шагающий человек именно «зелёного» цвета. Во дворе узнаю модный автомобиль, что вновь припарковался куда не попадя. Проходя, пинаю шину. Сигналка молчит. Я бы запросто мог засхерачить ей лобовуху, боковые стёкла, заднее и, по ожидаю, спиздить магнитолу – планшет. Её хозяин ещё более опрометчивый, чем я. Если такое в природе возможно. Ударяю ногой с большей силой и захожу в подъезд. «23» с пренебрежением неотрывно взирает на меня, под ним укоряет всеми известными мне словами пустой тёмный глазок. Стою перед дверью и думаю, что делать. Как поступать. Его дома может и не быть – лучший вариант. Я могу в принципе не звонить – лучший вариант. Мне тут не место, его для меня здесь больше нет. Я отравляю его. Уже отравил, проведя в нём столько времени вместе с Женей. Наедине. Когда, кроме нас, никого не было. Теперь же эти моменты густыми и колючими зарослями опоясывают двухкомнатную квартиру, отнимая последнюю уверенность в том, что хотя бы в дорогом и родном доме нет опасности. С сегодняшнего дня там её и не будет. Никогда больше – я не ступлю на порог, не пройду внутрь, не окажусь в приятной кухне и заполненной бывшим мной спальне. Это невозможно для меня. Вешаю рюкзак на ручку – даже она справится с этой задачей лучше меня, и убегаю, так быстро, насколько способен, забывая, проносясь мимо тачки, что хотел отбить ей фары и стёкла, при оставшихся силах, отодрать бампера. Вместо того, будучи среди тупых людей, расталкиваю особенно кучных и не сбавляю скорости, не слыша за собой никаких слов, почти теряя свет и не видя, оказываясь на дороге, на красном, когда чуть не задевает машина, лишь пихнув в бок. Матерившийся водитель успевает среагировать, а я, ничего не говоря, бегу дальше – даже, если бы меня сбили, кажется, я бы встал, если бы смог, и продолжил, не оглядываясь, не чувствуя, не думая. Как это было сейчас. Холодный воздух прорезает горло, а я глотаю его, дико вдыхая при каждом шаге и не зная, как остановиться. Это происходит лишь дома, когда я с остервенением в теле и безразличием в голове захлопываю дверь. Дышу через рот, стряхиваю пот со лба, наконец-то кидаю на пол сумку. К ней присоединяется куртка, которая с трудом слезает с плеч, затем с локтей. Её просто хочется разорвать, но она сползает раньше, чем я принимаю решительные меры. Закрываюсь в комнате и вслушиваюсь в собственное дыхание, в стук сердца – я будто оглох. Оборачиваюсь, вжимаясь спиной в дверь и слепну от света с окна, который заполняет собой весь мой обзор, так, что я теряюсь даже в своей комнате. Будто будет уместным спросить: «Где я?» и «Что я здесь делаю?». Мысли запутываются сильнее, и я прячусь, кроя глаза руками и стискивая зубы. Живот сводит, и сердце начинает галдеть, а я не знаю, что предпринять, чтобы унять себя, свою тревогу, свои чувства, что подкатывают как приступ у наркомана или алкоголика после прекращения потребления известных продуктов. Куда деть себя? Что сделать? Как защёлкнуть все засовы и замки? Где найти столько инструментов и ключей? Как помочь себе? Как… всё исправить? Складываюсь пополам от сжимающей боли под рёбрами. Что я несу? Даже сейчас, я думаю не о том. Тот, кому сейчас действительно плохо – ужасно, это Женя. Только он. С тем, что известно, и что, не меньше меня, наверняка, желает забыть, вытолкнуть из головы, стереть из памяти, навсегда. Как и тот паршивый день, который перевернул мир нас обоих. Только его в большей мере, и оставил ни с чем – с гнилым фруктом. И теперь – всего этого стало намного больше, превратившихся в гнойный фуршет. Настолько, что мне не уместить в своей голове колоссальных размеров. Как он будет? К кому пойдёт за помощью? Кому раскроется снова? И раскроется ли? Не закроется ли он на совсем? из-за меня. Или того хуже – не решит ли уйти из такого дерьмогого мира, в котором с ним произошло нечто подобное? В котором не от кого ждать подмоги? в котором всё разрушают такие уроды как я, в котором жертвами становятся такие хорошие парни как он. В котором просто иногда необходимо напрочь забыть о себе, чтобы другим было лучше. Влага закрывает глаза, а я смеюсь, одурманенный ненавистью и презрением. Убого. Как же это убого. Тру ладонью под носом, избавляясь от соплей, следом от спрыгивающих с глаз слёз-самоубийц. Дыхание так спирает, что я давлюсь первым вдохом и не могу произвести второй, кашляю, выхаркивая засевшую слюну, надеясь, что это поможет вздохнуть, но вместо того, подливая масла в огонь, и по телу бежит жар, за ним холод, снова жар, и опять холод. А слёзы пересиливают меня и текут, не останавливаясь. — Какого хера? — Не признаю свой сломленный дрожащий голос. — Какого?.. — Горло заполняется спазмами, что я делаюсь ещё тише. Солёные капли не упускают момента запрыгнуть в открытый рот, которым я пытаюсь дышать, которым пытаюсь выразить слова, который не слушается меня. Я получил, что хотел. Вот на что нарывался с таким ярым хотением и желанием. И передо мной результат, который не ублажает, который только изничтожает, который тычет меня лицом в правду и орёт, вижу ли я её, понимаю ли я её, знаю ли, что за ней последует, а я не могу сказать: «Да», продолжаю ныть, роняя новые слёзы. Размазываю их по лицу и поджимаю губы, уходя в дрожь. Смотрю в потолок, на лампу, на телек, приставку, край компа, и со скрежетом – в угол. Встаю на ноги, подкашиваюсь, но добираюсь до коробки, в которой осталось столько всего. В которой воспоминания лучше прежних. В которой я сохранился лучшим человеком. 00:00 Я просто замахиваюсь и так же просто кидаю её со своей силы в окно, видя, как по пути из неё вылетают диски и всякая мелочь, но основная часть сталкивается с препятствием. С таким забавным глухим звуком разбиваясь внутри и бренча, как детская погремушка. Я не останавливаюсь, не обращаю внимания на размеры, на положение, лишь осознаю, какая это бурлящая ярость, и забываю о мыслях, хватая тумбу, почти не отрывая от пола, переворачиваю её, откидывая к двери. Попавшиеся под руки таблетки, особенно увесистый флакон с жижей, легко и быстро, благодаря мне, летит в дверь, разбивается, следом так же молниеносно присоединяется банка, что теряет своих обителей. А во мне всё кипит. Неописуемая агрессия, которой раньше я не поддавался, закрывает собой всё, и делает мне хорошо, тогда как не прекращающееся нытьё доёбывает своим существованием. Раскидываю вещи, рву тетради, ломаю ручки, метаю диски – от канцелярии ничего не остаётся, когда я вырываю настольную лампу и пробиваю ей, как битой, по углу шкафа, получая знатную отдачу по пальцам, что при попытке почти роняю её, но удерживаю и совершаю ещё один удар. Третий. Четвёртый. Лампочка разлетается на осколки, от шкафа тоже что-то отваливается. Руки дребезжат. А моё дыхание, моё сердце, моё всё до сих пор сходят с ума. Чтобы прекратить или, наоборот, подложить дров, я кидаю кресло. Оно просто падает – и меня это не удостаивает. Сжав крепко зубы, в подкатывающем неистовстве, обхватив за спинку, я молочу им стены, пол, пока не отваливаются ножки, колёсики, сама спинка не остаётся отдельным предметом в моих пульсирующих руках. Гнев не утихает. Я снова берусь за лампу, протирая до красных пятен мокрые глаза и замечая себя в зеркале – зарёванного, забитого, дикого и не обузданного социальными нормами и законами зверя, которому самое место в клетке, в общественном зоопарке, где на него могли бы смотреть со смехом и спрашивать сарказмом: «Как докатился до такой жизни?». И собственное воображение вызывает новый поток слезливого настроения. Я вижу, как оно извергается из глаз, а я не могу ему препятствовать, снова оттирая следы с лица и втягивая носом все сопли. Ревя в глотку, разбиваю зеркало с размаху, раскидывая осколки и добивая, не щадя, отрывая его голыми пальцами и позволяя ему ранить себя. Не понимаю, зачем, и уже долблю кулаком в стену шкафа, предварительно разбив безбожно выдранную клавиатуру. Бью до онемения, до хриплых позывов, до бегущей изо рта пены и незабываемых слезливых соплей. Вот чего я хотел! Вот что я получил! Вот что теперь будет составлять мне компанию! Какая же я тварь. Мразь. Преступный подонок. Моральный урод. Тщеславная блядь. Хватаюсь за волосы, сжимая всё лицо до сухо-фрукта и приказывая себе прекращать это нытьё. Но у него свои правила, и оно усиливается. Вдаряя в меня слабиной и сбивая ног. Валюсь на колени, около битого стекла, которое ещё улавливает меня – задыхающегося, красного и пропитанного презрением к себе. Разве это не цинично? У меня нет права лить слёзы. Не я пострадал от своих рук. Не я стал жертвой. Не я страдаю по-настоящему. Я – лишь тот, кто во всём виноват. Я – злодей в этой истории. Это я не должен просить пощады, а заткнуть свой рот и внимательно слушать, что прикажут. Это я – лишний элемент, что причиняет одну боль. Так почему?.. Почему я не могу заглушить исступлённые эмоции? Почему они берут верх? Почему я продолжаю реветь и не видеть этому конца? Почему внутри меня столько терзаний и боли? Почему мне так хуёво? Почему я такой хуёвый? Ничто не спасёт, ничто не поможет, никто не откроет дверь и не позовёт за собой. Я сам остался на льду со своей бомбой, и она сделала то, для чего предназначена, – взорвалась, громко и феерично, раскалывая поверхность и сжигая меня, раскидывая кусками по воде, что приняла в себя гнойное создание и окрасилась в его цвет. Выродок. Уёбок. Насильник. Меня будто терзают хищники, не оставляя живых, неповреждённых участков, своими когтями и клыками. И я в их числе. Как и ирония, что носит моё лицо, к которому желание разукрасить не утихло. Но пока я без сил, занимаюсь одним, заодно проклиная себя и меркантильно выскребая остатки ненависти со стенок сердца. Если так себя чувствую я, то что же испытывает Женя?.. Меня берут страшные, пугающие опасения за его жизнь, за остатки его здоровья, которые подкосил, конечно же, я, а теперь думаю, что бы мне такого сделать. — Ха-ха, — оно выходит само собой, — ха-ха-ха, — смеюсь и рыдаю, не зная, как унять презренную улыбку с лица. Руками она не отдирается, к моим просьбам не прислушивается, только щепетильно спрашивает, как же я такой дрянью уродился? Как же стал такой падалью? Что за мерзавец ноет как девчонка и не может унять себя? Растираю щёки, поднимаясь на ноги. Силы снова подступили, и я этим воспользуюсь, видя, сколько всего целого ещё осталось передо мной. Я сношу всё, ору, срывая глотку и счастливо теряя разум в ослепляющем приступе ненасытной ярости и злости, которые мне есть куда направить, и я направляю на ещё держащуюся крепко мебель, не жалея, не думая, не подключая мозгов, а разрушая, кроша, делая больно только себе и цепляясь за это чувство, чтобы запомнить его и не дать себе свернуть с дороги в какой-нибудь другой раз. Но это на потом, а сейчас я – беспредельник и вандал, которому слишком мал такой урон и который нуждается в большем. Намного. Чтобы насыться до изнеможения и раздутого брюха, как собственная личина, которая получила по заслугам.

***

К громким словам я быстро истощаюсь, через… неизвестное мне количество времени. Вокруг просто хаос, а я попросту устал. Волосы, как у дикаря, взъерошены. Лицо опухло, губы пересохли, до такой степени, что одна треснула. Даже горло разболелось. А я снова обесточен и безжизненен, что в панике ищу место, куда бы удобно притулить своё чёрствое тело. Сидушка стула еле держится на оставшихся ножках, но справляется с делом, пока я держу равновесие. Стол остался более-менее целым. Раз задел его, и то, по случайности, непреднамеренно. Думаю, что я ещё не делал – не в плане разрушения, пожалуй, а просто… я так гнался за Женей, но не знал, что могу ему сказать. Мне нечего говорить… кроме одного, наверное. Оно ему не нужно. Оно не поможет. Это у меня есть такая мысль, что, хотя бы так, я смогу показать, что во мне есть хоть капля, но сожаления. Мне бы такое дерьмо не понадобилось. Криво улыбаюсь, отыскивая неразорванные листы и целую ручку. Одна такая находится, но дребезжит по швам. Беру её неумело в пальцы и вспоминаю, как писать. Прикладываю кончик к бумаге и через усилие вывожу последовательность букв. Пишу будто в первый раз. В корявом «извини» не узнаю свой почерк. Вывожу ещё раз, и ещё раз. Пишу до тех пор, пока лист с обеих сторон не покрывается разносторонними прошениями о прощении. Комкаю его и выкидываю. Беру новый и занимаюсь тем же самым. На пятой странице, когда пальцы уже затекли оттого, насколько жёстко я сжимал ручку, когда та прошлась по собственным шрамам, крошась прямо в ладони, глаза опять смачиваются ненужными слезами, и паста начинает расплываться, расползаясь по листу. Муторно вздыхаю, снова сворачивая бумажный снежок и кидая его в угол. Изгибаюсь я так, что забываю о балансе и падаю на пол, ударяясь спиной о пол. Едва ли чувствую боль. Хмуро смотрю в потолок. Каким-то волшебным образом до меня доходит, что уже потемнело, а выключатель чересчур далеко. Лежу. И мне нравится – так я не причиняю вреда. Так я не сделаю никому больно. Так – просто будет лучше. Прикрываю глаза и слышу, как открывается дверь, за ней коридор освещает приторно мягкий свет, мама и папа переговариваются между собой – весело и задорно, будто им всего по десять лет. Мама что-то роняет про меня и мой рюкзак. Говорит, что занесёт в комнату. Наблюдаю, как тень приближается, моя комната тихо открывается для неё, и она в шоке мелко подпрыгивает на низких каблуках, роняя сумку и прикрывая рот рукой. — Марк, — тревожно произносит она, смотря на меня. Я не моргаю, рассматривая её, изучая, вспоминая, как выглядит моя собственная мать. Поднимаюсь, опираясь на локти, не сводя с неё глаз. Тонкие щиколотки аккуратно входят в прилежные туфли, ноги закрывает длинный подол, возможно, платья персикового цвета, в осеннюю непогожую погоду её спасителем становится не менее длинное пальто, которое она не поспешила снять, заходя ко мне в комнату, охрового цвета, а лицо – маленькое, с такими же миниатюрными конфетными губами, вздёрнутым носом, выразительными и живописными глазами, которые не знают, как ещё смотреть на меня, погружаясь в беспокойство. — Привет, мам, — окончательно говорю, вставая, хоть и запинаясь, но подходя к ней. — Как ты? — и сразу перебегает к вопросам. — Плохо стало? Она останавливается, когда я обнимаю её, путаясь пальцами в длинных и мягких волосах и ощущая хрупкость её крошечного тела, от которого исходит столько живой энергии. Она не допрашивает, обнимает в ответ и тепло гладит по голове. Какой же я урод, думаю, нежно прижимая её к себе. Она и не знает, кого воспитала. Вернее – того, как я воспользовался её воспитанием. Ведь она всё делала правильно, только я нашёл кучу лазеек. — Прости меня… — шепчу ей, окунаясь в запах волос, что так знакомо цветут календулой. Мама любит эти цветы.