Падла

Не могу вырвать из себя слова ради неё, не могу ничего произнести, не могу ничего поделать, только дышу и осознаю, сколько всего упустил, столько всего оставил позади. Но ради чего? Уже не знаю, потерял из виду, кинул на обочине. Мамины тонкие руки держат за спину, отдают мягкостью и заботой, а мои, кажется, неправдоподобно ищут ответ, думают, как уцепиться, чтобы не сделать больно, чтобы даровать маленькую ответку, подобную её. Когда разжимаю глаза, вижу отца – такого же высокого, диковинного в сером костюме и маленькой бабочке, которую надеть, наверняка, попросила мама, волосы уложены на бок, так, что уши торчат, сразу кидаясь на обзор. Он смотрит с переживанием – не таким открытым как у мамы, делает из себя героя, которого вроде как не должны сильно касаться бедствующие чувства: да, он их ощущает, знает, что они есть, но он не прогибается под их давлением. Мои родители. Стоит мне отпустить маму, как её гладкая ладонь трогает лицо, тепло гладя по щеке. — Как ты? — спрашивает она, ни на секунду не избегая моих глаз, не отвлекаясь на разруху вокруг, потому что сейчас, в единственно-данный момент, её волную один я. — Дерьмово, — едва разлепляю сухие губы и бубню невнятно, утыкаясь в её пальто. Не представляю, что им сказать. Хотя бы о беспорядке в моей комнате, о произошедшем яростном погроме, который не скинешь на обычное «разозлился», «не сдержался», «вспылил», о том, почему таким образом я выпустил долю таящихся во мне чувств – слитых воедино презрения, отвращения и ненависти. К горлу подступает ком. В глазах щиплет. Если бы не слабость в мышцах, которую я получил благодаря усовершенствованию своей обители, я бы украсил её более бесподобным способом, выбив окно, стараясь вышвырнуть стол, тумбу, двери шкафа, кровать, желательно вместе с матрасом, подушкой и одеялом, чтобы, в конечном счёте, это всё валялось под нами. Возможно, приземлилось на машину. Или на человека. Не думаю, что я сожалел бы о таком исходе. Решётка лучше, чем то, что разъедает меня сейчас ненасытными челюстями и так умело растягивает удовольствие, откладывая на потом. Ведь там будет слаще, вкуснее. Намного больнее, что захочется кричать от очередного безумного укуса и биться в конвульсиях, прося прекратить, умоляя и плача, потому что этого не произойдёт. Как может остановить своё действие, своё влияние то, чего материально не существует? Что живёт внутри? В теле – в самой голове? Там, где обитают мысли? Мне не суметь. — Я подрался, — говорю, не выдерживая тишины и недомолвки, стискивая губы зубами. — Но проиграл? — понимающим бархатом скользит по ушам голос отца. Взираю на него, как оглохший, почти ослепший и напуганный до смерти, но не верящий. — Да, — скомкано выдаю я, еле сдерживая себя от слёз – они снова пеленают меня, утягивают в гнетущее гнездо, принуждая трястись, и повторяют, что ничего больше не будет хорошо. — И поэтому ты сорвался здесь? — Не ловлю, по интонации, что может последовать за моим лживым соглашением. — Так знакомо: я сам никогда в драку не лез, а отметелить подушку рад был. — Вижу на его губах ностальгическую улыбку, усладу по старым временам, где он был совсем не таким, как я. — Вот скажешь, Серёжа. — Ласково усмехается мама. — Даже подушку бил сдерживаясь. Какое там «метелить», а Марк явно постарался. — Без злости, без строгости, с гордостью, словно для них учинённый кавардак не несёт катастрофического толкования. — Полегчало? — спрашивает она, гладя по плечу. — Нет, — шёпотом роняю я, всхлипывая носом. — Тогда надо ещё чего-нибудь помолотить, — задумчиво говорит мама, — или подышать, неглубоко: на раз-два вдохнуть, на три-четыре-пять-шесть выдохнуть. А так же... — Её глаза бодро горят, переливаясь оттенками карего, от радости, оттого, что она может проявить заботу, оттого, что я наконец-то слушаю её и вижу, как и отца. — Я устал, — снова бормочу. — Тогда полежи, отдохни, — не мешкаясь, отвечает она, смотря на мою перевёрнутую кровать, — в нашей комнате. — Могу на диване. — Я не осознаю, куда направлен мой взгляд: когда он был на них, когда на полу, когда на двери или в стене. — Но на кровати всё же удобнее, — уговаривает. — Бельё поменяем и наслаждайся. О! Мы же вкусностей всяких накупили. Поужинаешь с нами? Ты, наверное, ещё и голоден. Я не отказываю родительскому сочувствую, пусть и не ощущаю, что смогу удержать в своих дрожащих пальцах ложку или вилку, какой-нибудь другой столовый прибор. Я не помню, когда сидел с ними за одним столом, когда воспринимал их как людей, с которым могу проводить время, с которыми мне будет, что обсудить. Что они вообще существуют на одном уровне со мной – мы все люди, человеки. Формы жизни в очень удобном для покушения сложении. Кусок лазаньи не лезет в рот. Нашпиговав его на вилку, я не могу поднести к губам, не могу открыть их, не могу почувствовать запах. Не могу двигать заледеневшей конструкцией, которой стало моё тело. Вздыхаю и погружаюсь в сон. Никакие эстетические наслаждения не вернут меня, не исказят случившегося, не создадут адекватную реальность, которая понравилась бы всем. Улыбаюсь потерянной эмоцией и пробую. Скопление вкусов бурно щекочет язык, что мурашки пробегают марафон по моей коже. Хотя бы это может мне напоминать, что я до сих пор в реальном мире, а не в мире грёз. После ужина мама быстро заменяет бельё и предлагает обустраиваться в их спальне. Я не смущён, но – я, по всей сути, снова на чужой территории, и это давит дискомфортом, неизвестной мне обстановкой, которую я хочу исследовать, в которую хочу вмешаться, но неземного происхождения тяжеловесное давление лишает мотивации, и просто хочется не обращать внимания по-старому, забыть, что вокруг меня незнакомое или позабытое, не относить этому значения. К своему слову, мама выдвигает такую мысль: завтра, вместе, прибраться в моей комнате. Я говорю, что подумаю. Совсем потеряно и неуверенно, просто потому что надо убраться, но зачем с ними? Не они дебоширили, не они испортили вещи, человека, не они такие звери как я. Мама желает спокойной ночи, папа тоже, у меня не открывается рот. Прикрываю за собой и ложусь спать. Постель двухместная, свободная. Места в ней на полноценных троих взрослых людей, но я будто под углом скатываюсь на самый край, что локтем окунаюсь в пропасть до пола, однако, передвигаться на середину не собираюсь, ворочаться – тоже. Подтягиваю колени вместе с одеялом, руками стискиваю ткань. Матрас относительно мягкий, относительно жёсткий – равномерной структуры, такой, что тело не затекает и не расслабляется больше нужного. Такой, к которой я привык давным-давно, но не помнил почему. Ещё слышны голоса родителей, слабо, за стеной, что я путаюсь в их принадлежности, в словах, буквах, не разбираю, что они говорят. Я их не нагнетаю и не приношу неудобств, для них я всё тот же Марк, что был в детстве и любил их до одури, тот же Марк, который в начале своего отрочества был нелюдимым и избрал одиночную группу, тот же Марк, который в его середине отдался соблазняющим пагубностям, не устоял перед ними, начал вести разгульный образ жизни и отодвинул самих родителей далеко назад, думая, что не нуждается в них, как в таковых, не нуждается в любых взрослых, как в таковых, потому что у них нет ни авторитета, ни знаний, ни представлений о том, насколько «взрослыми» могут быть подростки, мы ведь тоже немало знаем, даже больше взрослых, и тот же Марк, который наконец-то понял, кто он такой и что он творит, какой на самом деле незнающий идиот, вообразивший себя пупом вселенной человечества, когда, на деле, так далёк хотя бы от своей собственной, возомнивший, что всё под силу, на всё горазд, и решивший, что никакое наказание не настигнет. А оно настигло – прямо изнутри, из самого меня, из того, из чего я был сделан, и из тех, кем был воспитан. Я вобрал в себя многие родительские качества, но преувеличил в себе лишь несколько, сделав такой однозначный вывод – они не от них: я легкомысленен – в крайней степени, пессиместичен как суицидник. Поглощаю в себя то, что вижу. И веду себя подобным образом, никак не вникая в то, от кого оторвал злорадное качество. Не закрываю глаза, взирая на стену, в выбеленный воздушный шар, в корзине которого уместилась целая семья, сначала я просматриваю их, не отрывая голову от подушки, здесь и мужчина, и женщина, и их ребёнок. Затем долго ворошусь в плетённой корзине, выслеживая каждую трость и её конечное вплетение. На последнее место в рассмотрении я ставлю сам шар, которого создатели наградили сказочным дизайном – пейзажем города с высотными офисными зданиями, прорисованных настолько досконально, что я вижу людей в редко горящих окнах. Все воздушные шары на обоях, по всей комнате, наделены разными картинами, с разных мест, с разных ракурсов – сделанных разными, непохожими людьми.

***

Солнце греет мягкими лучами как мамины руки, я не решаюсь открыть глаза. Сквозь веки меня касаются тёплые цвета. Позади слышны голоса сотни людей, впереди их не меньше, минуя меня, проносятся десятки, и только я стою на места, не различая запах. — …боишься? — спрашивает меня голос. — Ну да, — отвечаю с насмешкой, не разжимая глаз. Без понятия чего или кого, но я боюсь, ведь я такой же человек, что и все окружающие меня. Мы не разные, мы похожие, но у каждого есть то, чем он может гордиться, особенное качество, что выделает его, красит. Например, непосредственность суждений, яркий и звонкий смех, незапятнанность ума, честность речи, доверие к миру и готовность принять все его промахи, умение постоять за себя, смущение, любовь, вера, трогательность… много чего, что сокрыто в людях, что проходят мимо меня и шелестят ногами, бегут, смеются, озорничают вокруг, разговаривают, радуются и злятся, умничают и шутят, взмахивают руками и прячут их, дети, взрослые, младенцы на их руках, старые – столько эмоций и чувств мчатся мимо, затягивая в истину, которую я видел без глаз. Но, когда открыл их, не увидел никого – одно жёлто-оранжевое поле, что захлестнуло по колени, и безграничное голубое небо без облаков, уловил шум игривого моря со стороны и крики чаек. И человека в длинной чёрной футболке, стоящего ко мне спиной, смотрящего на свой вид, свой пейзаж. Запах солёного моря пленяет одно чувство, а он – зрение. — Я… боюсь, — говорю, а голос исчезает, расползается по цветам, тонет в них. — Очень, — дополняю, хотя не знаю наверняка, слышит ли он меня. Есть ли он для меня. Или я для него. Открываю рот и кричу, так сильно, как только могу. Дует ветер, с большим напором, нежели я, и тем самым глушит каждое высказанное мной слово, срывает с календулы лепестки и уносит их, полностью зачаровывая человека. Я не прекращаю, не бросаю попытку, сжимаю кулаки и ору так, чтобы он точно услышал, но порывы ветра могущественнее меня, с ним заодно разбушевавшееся море и дикие птицы, и вместе они забирают всё, чего я мог достигнуть. Просыпаюсь на мокрой подушке, в той же позе, в которой заснул, потому тело затекло, его не разомкнуть. Стараюсь немного и ловлю разрозненные куски боли: мышцы, суставы, сухожилия – всё и везде – в ногах, руках, спине, животе, горле и голове – жёстко болит, что двигать глазами невыносимо. Пальцы трясутся, когда я прикладываю усилия, костяшки знатно ноют. И я бросаю попытки, с натугой вздыхая. Стёртое небо в окне и остатки крыш жилых домов привлекают внимание. Я им отдаюсь, безответно гляжу и с упоением наслаждаюсь, потому что только этим сейчас и могу заниматься. Мне не надоедает ни через полчаса, ни через час или два – это так просто и безвредно – наблюдать и думать, что есть за чем наблюдать, не вдаваясь в смысл и значение. Оно есть и тем уже само по себе хорошо. Вновь предпринимаю попытку, разламывая тело. Со стоном поднимаюсь. Всё тело говорит о том, что в любую секунду предаст меня, не выдержав инструкций, будничных действий, а я не против, лишь встаю на ноги и падаю вперёд, но делаю шаг и замираю, подбираясь к холодному стеклу, в которое упираюсь лбом, чтобы ненароком действительно не упасть – в одну сторону, прочие направления остаются доступными. Внизу, по улице, бродяжничают работяги и школьники, мамаши с колясками и их защитники. Людей так много. Не чересчур ли? Неудивительно тогда, что на такое количество всегда находятся безумцы подобные мне. Ведь я безумен? Я потерял понятие нормы, придумал, собрал из осколков другое и уверовал в него. Касаюсь пальцами прозрачной поверхности, опаляя кожу ледяным кипятком. А безумные люди – это те, которые потеряли для себя норму навсегда, увидели её в том, в чём большинство не вразумеет. Не зря же придумали конституцию, законы, закрепили их на уровне государства, такие права и обязанности, которые есть у каждого и которых можно лишить за то, что некие незрячие уроды бесправно лишили их других. Вот кто ненормален. С трудом поднимаю голову, устремляя глаза в облака, а губы в стекло – в плоский поцелуй будто с самим собой. Таким же холодным и бесхарактерным, прозрачным и лишним в обществе. — Доброе утро, Марк, — позади звучит голос отца. Я с нехотением и ленью отрываюсь и еле оборачиваюсь, кривясь от стягивающего чувства в спине как от пули и почти приземляясь на ноги. — Доброе, — выпадает случайно. Завтракаю с родителями, с ними привожу комнату в порядок: приставке пришёл тотальный пиздец, телеку от меня досталась трещина на весь экран, однако его функциональные способности сохранились, клавиатура отправилась в мусорку, колонки с ней, лампа потеряла свой презентабельный вид, монитор потёк, но главной проблемой стала выдернутая со всеми проводами розетка. Корпус тумбочки относительно цел, полки, что должны находится внутри, в хлам, от стола только кусок отвалился, от шкафа дверцы, если бы я додумался не отрывать их, а потянуть на себя, то от конструкции ничего благоприятного для использования не осталось бы, у кровати лишь расшатались части, которые достаточно закрутить. — А это куда? — спрашивает мама, подбирая треснутую коробку с диском «Papa Roach», и он отпускает меня в раздумья. Я хотел от них избавиться, но теперь они выглядят как единственное моё спасение. Я тяну руку и забираю, открывая крышку – диск не повреждён. — Если внутри цело, то… в коробку. Потом разберусь, — даю плешивый ответ. Возможно, я никогда не решу, что с ними делать. Втроём мы справляемся к вечеру, а там подбирается время ужина. Несмотря на насыщенность, физические деяния и боль, я ощущаю себя опустевшим и равнодушным к себе. Родителям я благодарен, хоть и не говорю вслух – мне вообще полюбилось молчать и не раскрывать губ, так, я чувствую себя более защищённым и менее уязвимым. От чего? От правды, которую непреднамеренно могу раскрыть им, если они спросят, что меня гложет. Поняли ли они, что тот, с кем я дрался, был мной? Моей личиной? Моей сущностью и былью? Перед ними всегда мелькали мои ободранные руки и безразличное, закрытое лицо, при всём скопище боли в теле. О чём они догадывались? А что пускали своим путём? Насколько могли доверять и продолжать с улыбкой смотреть на меня? В чём их суть?