Падла

В школу я пошёл в декабре, и не потому, что меня подгоняли родители или новая классная, а потому, что я подумал, меня озарила веская мысль, что вид из окон нового для меня общеобразовательного учреждения будет совершенно отличаться от того, что я каждодневно наблюдал дома из своей комнаты, из комнаты родителей, зала и кухни. Признаться, мне полюбились залатанные рамой и стеклопластиком отверстия, сквозь которые так удобно следить за тем, что происходит там, где меня нет и, желательно, не будет. Тогда уже выпал и уложился снег, не в первый раз – когда он только появился, спускаясь с превеликих небес, я, не одеваясь, выбежал на улицу и стоял, ничего не делая, вздёрнув голову и ловя глазами, носом, ртом, волосами и руками пышные снежинки, которые хотелось удержать, но, стоило им коснуться моей кожи, так они бесследно исчезали, несмотря на то, насколько холодны были мои конечности, для них они оказались чрезмерно горячи, – а я до сих пор разгуливал в кедах, без шарфа и шапки, демисезонную куртку на зимнюю не променял. Я дрожал от холода в тот день, от ветра, от не щадящей белизны замёрзшего покрывала, и оттого быстрее добрался до назначенного пункта, хотя совсем не следил за дорогой. Возможно, я сумел запомнить её в тот день, когда приходил сюда ради учебников, расписания и знакомства с классной. Первое впечатление о ней – пассивная, а значит, нетребовательная, не такая, как прошлая – за выделяющееся качество отдельное спасибо хотелось ей вручить, но я лишь выслушивал её монотонную речь и кивал, был как она. В её случае важную роль играл подступающий к старости возраст, в моём – ошибки моего возраста, которые затереть или замазать попросту невозможно. Класс излюбленного интереса ко мне не предъявил, я к нему – тоже. Мы устраивали друг друга на дистанции. Пару раз замечал за некоторыми отгороженный взгляд в мою сторону – я занял предпоследнюю парту, на ряду ближайшего уже и так ясно к чему, чтобы без помех глазеть и не иметь с этим проблем, закинул себя в угол, в коробку, состряпанную классом, – меня не оценивали, не подгоняли под критерии, просто смотрели, как я выгляжу, чтобы в следующий раз, обнаружив меня, не удивляться новому лицу. Я относительно приглядывался к людям, что окружали, – все разносортные, но без кричащих, заточенных лезвием особенностей, и я не стал утруждаться запоминанием отдельных личностей, запоминал неформальные группы, сборища по интересам и их примерных участников: четыре парня и две девчонки – энтузиасты, три девчонки и девчачьей наружности парень – неформалы, три оставшихся группы объединены наименованием «лучших друзей», и несколько одиночек. Я не был одинок, у меня под левой рукой всегда находился живописный вид – иногда несказанно возвращалось чувство юмора, которое я провожал дохлой улыбкой. Проучившись в новой шараге полтора месяца, я перестал её называть подобным образом – её внешний, действительно бедный облик в порядок не привели, не отремонтировали, не просили скинуться, для вида, ради косметической корректировки; некоторые учителя, взаправду, высказывались борзо, разбирались по понятиям и вызывали сущее сомнение в своей компетентности, но при возникающей несуразности с ними веселее учиться, чем с теми, что играли дурную интеллигенцию, не обладая и задатками тех, – потому что класс, хоть и выступал разрозненным по структуре, умел находить общий язык, не оставлял в стороне тех, кто держался там, приглашал, не забывал, знал и придавал значение наличию, классный руководитель, что часто пребывала за линией фронта, когда от неё требовалось крепкое слово, заступка, родительская рука, их подавала – занимала активную позицию и выбиралась вперёд, чтобы свершить настоящее правосудие, разобраться в ситуации, всё досконально просчитать и сделать свои выводы со своими последствиями, что могли носить как предупредительный словесный характер, так и письменное донесение вплоть до директора, она не утруждалась. Не говоря о друзьях, я даже знакомых заводить не стал – люди они хорошие, а я недостаточно хорош для таких. Иногда я бездействовал, молчал, иногда остерегался, намеренно обходя лишней лестницей или расстоянием группу энтузиастов, чтобы не наткнуться на добро, ведь некоторые, со всей правдой, убедили себя в то, что я забитый жизнью человек. От чего сталось смешно, до колик, до отбитых почек – кисло и ядовито. Один раз как-то не углядел за собой, слушая музыку – я снова уверовал в её чудотворное действие, немного сомневаясь, когда увидел наушники в коробке с побитыми дисками, но постепенно, шаг за шагом, подбираясь к ним, сначала играясь, как ребёнок, изучающий замысловатую вещицу, затем используя по назначению, вспоминая, что же это такое – перекрывать мир совершенным, творческим его проявлением, через которое со мной говорят десятки, сотни, тысячи исполнителей на разных языках, различными способами произнося слова, пропевая их, чётко вычитывая, растягивая до невообразимых секунд, орудуя множеством инструментов, что закрепляли за собой композиции невероятными мелодиями: дикими, шальными, динамическими, медленными, грустными, унылыми, раскачивающими, захватывающими без остановки сердце и наслаждая душу многообразием цветовой музыки, возвращая меня туда, куда я не думал возвращаться, перечел себе в исполнении желания, а, по итогу, сам добрался в то место, что хотел стереть, в случае провала – уничтожить, выкинув в мусоропровод; теперь уже я был с ней, везде, сопровождался ею: от дома до школы, от школы до дома, и в промежутках тоже проводил своё время с творчеством, которое никогда не познаю в полной мере, ведь я использую его не для сближения, а для установления приятного слуху барьера, – тогда ко мне обратился один из энтузиастов, присаживаясь на соседний стул. Я вытащил наушник, а из него, на небольшой громкости, он уловил музыку, признал в ней знакомую: — Нравится эта группа? — спросил он, дружественно и просторечно. А я залип с доброжелательной фальшивой улыбкой, не зная, что отвечать: да, нет или не твоего ума дела. — Ну… типа того. — Мне очень не хотелось развивать тему. — У них вокал сильный, скажи? Трое человек в группе поют, один из которых на клавишах, а другой на барабанах. — Он восхищался, я кивал – мне без надобности поддерживать диалог, но и послать откровенно не мог – что-то защемило, перемкнуло. Изредка этот парень подходил ко мне, он говорил о том, что интересует его, моё горло изредка разжимало, и я мог ответить. Меня не единожды сковывало чувство подобной ранее иронии – злой такой, неуместной шутки, но другого качественного содержания – музыка снова сводит меня с человеком, норовит, с людьми. Словно нет другого способа, нет других интересов, что сблизили бы отдельные рассредоточенные единицы по географической карте, словно сам замысел кого-то сверху, кто правит мирозданиями, не видит иных концепций сведения людей меж собой, словно смеётся или рыдает оттого, что не может придумать чего-то нового и в очередной раз всовывает проверенную теорию о том, что людям очень нравится музыка и ей они восполняют себя. Как и он сам. Несколько раз энтузиаст звал на концерты, и я постоянно отказывался, без причины для себя, и занятостью учёбой – для него. Он не особо грустил и приговаривал, что на следующий позовёт, может быть, тогда время у меня освободится. А я знал – не освободится. Не для концертов уж точно, потому что там я, хоть и с долей малой вероятности, но мог напороться на Женю – и только я вспоминал о нём, как становилось плохо, совсем уныло, я намеренно перенаправлял себя за окно. Я, конечно, не знал, как он живёт, чем занимается, как дела в семье, что делает каждый вечер… что в нём есть, что осталось, после того дня, после всех тех дней и недель, я просто надеялся, что он живёт и ненавидит меня, вместо того, чтобы хранить подобные чувства в себе, выпускает их наружу и не даёт им, как раньше, пожирать себя изнутри – это единственное, что мне оставалось делать, прося прощения про себя, нашкрябывая его на бумаге вечерами, чтобы хоть как-нибудь что-нибудь сделать – я не знаю, что именно, и для чего. Я делал, и этого немного хватало, когда я сильно зарывался и не мог выплеснуть подступающий гнев. Я мог начать писать прямо на уроке и забыть обо всём – об учителе, о предмете, об одноклассниках, о звонке, о том, что мне стоит покинуть класс, но я не мог – не чувствовал, что смогу, пока не закончу лист; мог писать всю ночь и всё утро и не вспоминать о школе, о дне недели. Я уходил в постороннюю вселенную, где для меня есть одна работа – исписание чувств, которые не нужны ни мне, ни Жене, но я продолжал, без смысла, без цели стремился к чему-то, к невидимому ореолу света или тьмы, что мог ничего не скрывать за собой – и тогда получалось, что я делал всё впустую, но есть ли смысл мне об этом переживать? Переживал я только о Жене и изводил своё чувство на листы шариковой ручкой, не одной, переведя множество тетрадей. Кроме того, мои вечера красили книги. Решил взяться за них, когда обнаружил, что дома заняться нечем, а очень приспичило – от приставки я отказался, но почувствовал в ней жуткую потребность. Можно играть, залипать в чужом мире и радоваться, не вылезать, прозябать там и переставать чувствовать здесь. Тягой к литературе я никогда не отличался и, придя в книжный, не представлял, куда сунуться – сентиментальная литература, зарубежная, классическая, фэнтези, мистика, детективы, драма, авось чего для подростков изволите? Искать авторов или названия тоже смысла имело мало – у меня нет ни предпочтений, ни вкуса в писательском деле. Я воспользовался востребованной пословицей и выбрал ту, которая привлекла внимание обложкой – бледной, хоть и выдвигалась как яркая в разбитом стекле, с небом, каменным строением и с красным маком, что переманивал внимание. Она была толстой, по моим меркам, но, конечно, меньше издания библии, увесистой и обещающей развернуть и показать сюжет, и привнести свой смысл, поучение, а приписка от прокатчика: «ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ БЕСТСЕЛЛЕР ЧИТАЕТ ВЕСЬ МИР», ярко говорила о том, что автор претендует на слово, на новшество. Или таким скудным образом можно привлечь читателей, в чём я сомневался. Как оказалось в прочтении, автору есть что сказать, о чём рассказать, поделиться тем миром, который он, возможно, увидел в одном из своих снов либо которого опасается, или на который было бы интересно взглянуть, или элементарно хотелось вообразить, что может случиться с человечеством по его же вине, как это случается с отдельными личностями, даже без химического оружия, даже без вмешательства властей и правительства, даже без тяги к великому знанию, нищие умом и чувствами люди сами приносят в свою жизнь проблемы, достойные названия потопа. Потопа их жизни, гибель внушённого морализаторства, разрушение опорных установок, что вместе со своей смертью, несут некую смерть структуре, которую добровольно удерживали, пока не сбила вода, которой оказалось слишком много, чтобы поглотить, слишком много, чтобы избавиться в краткосрочный период, слишком много, чтобы осушить за месяц. Найдя нужный лад с двух глав, я читал достаточно быстро и увлечённо, однако всего лишь один момент сбил меня. Да так, что я растерял в памяти прочитанное ранее, не мог двинуться дальше, стопорился на моменте, чересчур близком мне. Целую неделю, я открывал книгу, начинал читать и останавливался, не в состоянии пройти границу – я просто не мог пересилить себя, просто-напросто провести глазами, вобрав содержание предложений. Они не были сложными или замудрёнными как речи того святоши, они были такими же простыми и лёгкими на подъём, как остальные в тексте, но именно здесь – так непринуждённо и в контексте обыденного для такого мира, я не мог прочитать об изнасиловании. Откладывал книгу и выталкивал себя всеми силами из прошлого, вытягивал за крюк, слушал музыку и пропадал в ночи. Эту неделю, каждую ночь, как я желал просвещения, я рыдал. Оно не останавливалось, даже когда я ругал себя, сжимал до боли кулаки, выворачивал себе руки, выбегал на улицу и орал на проспекте, где не находилось людей, что увидели бы такой мой конечный выбор. Я чувствовал, как понемногу разрывается сердце моим воображением, словно в него тычут тупым клинком и никак не могут прорезать, но сильно стараются, что в один из семи дней мне трудно выдержать мнимую боль, и я валюсь прямо в снег, корчась от невыносимости, от нетерпимости, в судорогах подгибая все пальцы. Боль явилась настолько реальной и ощутимой, что я поверил в возникновении у меня сердечного заболевания – страшной патологии, что грозит смертью, ведь удержать я не мог ни стонов, ни криков, ни тела, из которого сильно хотелось испустить дух, чтобы не чувствовать, чтобы забыть о самом понятии боли. Чтобы не было так паршиво и хуёво в крайней степени. Тогда меня нашла, буквально откопала группа студентов, достаточно ответственных в своей социальной позиции, чтобы не бросить на произвол судьбы. Вытащили из снега, помогли добраться до ближайшей скамейки, начали расспрашивать, как я, что случилось, может, вообще скорую вызвать. А я сидел, как глухой и немой, правой рукой впиваясь в грудь слева, нащупывая сердце, что стучало ритмично и совсем небыстро, сдавливая ткань словно его и желая прекратить внутренние покушения. — Может быть, обезболивающие? — предложила мне блондинка, что выглядела наиболее обеспокоенной. Я смотрел на неё исподлобья, из-под руки, которой стряхивал с лица примёрзший снег, и не понимал. — Может быть, — повторил за ней. Она дала таблетку и бутылку, но я проглотил без воды. Научился уже. Столько опыта позади. — Ты далеко живёшь? — спросил парень. — Нет. Здесь близко. — И я вознадеялся, что обезболивающее принесёт сиюминутное облегчение, но плавала там только моя наивность. Они проводили. Девчонка попросила телефон, потому что слишком волновалась. Но мне что-то подсказывало, что мог иметь место и скрытый мотив, и я соврал, что остался без телефона за хреновое поведение. Она сделала вид, что поверила – распознать притворство мне удавалось лучше, чем терпеть себя. Через день я сходил в больницу. К моей обезвоженной радости, моего лечащего врача заменял другой, который отправил к кардиологу, тот прошёлся по жалобам, послушал сердце, узнал о ВСД, сомнительно посмотрел на меня и отправил на сердечные анализы. Когда я вновь посетил его, он скептично заявил, что со мной всё в полном порядке, никаких отклонений, не считая периодично ускоренного сердцебиения, что уже отмечалось ранее. Перед уходом попросил зайти именно к моему терапевту – проконсультироваться. От одной мысли об улыбающимся враче мне стало не по себе. Даже сейчас я не могу «полюбить» его или отставить его отношение ко мне на задний план. Он бесючий гад, которому хватает и выдержки, и опыта для миротворческого общения с такими поганцами как я, что позволяют себе беспредел перед взрослыми, особенно теми взрослыми, что совсем недавно были школьниками. Я всё равно пошёл к нему. Недовольно отстояв очередь и вольно врываясь в кабинет, без его утончённого приглашения. Несмотря в монитор, а в мои глаза, он радужно произносит: — Здравствуй, Марк. — Привет, — завываю я, кидая карту ему на стол и падая на стул. Он удивлённо хлопает глазами, рассматривая меня, раскрыв губы. Прищурив глаза и, не глядя, захватив ручку, он выдаёт: — Ты не такой активный, как раньше. Здорово, что он видит. — Угадал. — Презренно хлопаю в ладоши. — Как ты? — Надевает противный стетоскоп и встаёт. Я, без команды, поднимаюсь за ним, почти уравниваясь взглядами, и задираю свитер. — По определению, — бурчу и задерживаю дыхание, когда холодный прибор касается груди. — Ниже среднего? — уточняет, потому что знает, что сегодняшнее «определение» отличается от того, с которым я его познакомил. Разворачиваюсь спиной, поджимая губы. Холодок бегает по коже, когда я кидаю взор на дверь, думая, что мне стоит сбежать, если я не смогу завершить мысли, сказав вслух. Мы садимся. Он смотрит горло, берёт плоскую палку, а я и без того нормально рот раскрываю. Он, не использовав, всё равно пускает её в раствор. Смотрит на меня. Я же типа не ответил. — Очень и очень хуёво, — произношу, прикрываясь рукой, но он слышит, кивает. — К кардиологу ещё ходил? — Киваю как он. Всё в карте помечено. — И ничего не узнал? — Блять, конечно же, — впервые повышаю тон. — Я тогда нахер свалился, и хуй знает, сколько ещё бы провалялся, если бы не помогли, а этот пидор говорит, что всё в полном порядке. Как этому верить? — Но, несмотря на объём моего негодования, я проявляю малую его часть, и то, благодаря матерным словам. Терапевт всё замечает. — А что насчёт душевной боли? — Откровенно глядит в глаза, и меня передёргивает. Подступает знакомое чувство. — Случались какие-нибудь потрясения в последнее время? шокирующие или сильно впечатляющие события? Я туплю взгляд, сжимая ткань, чтобы не закрыть своими руками уши, не проявить паническую слабость перед парнем, который слишком зрит в корень. И поэтому его хочется ненавидеть. Ведь даже зная всё и понимая, он смотрит на меня как на человека… как на равного себе. Как Женя, который тоже умел так. Я совсем теряю контроль, когда меня отбрасывает, и я кладу руки на уши. — Было это, — шепчу треснувшим голосом, — доволен? — Нет, — честно отвечает он, — как я могу быть доволен, когда мой пациент испытывает боль? — И снова подбешивает меня. — Тебе уже шестнадцать, не так ли? — спрашивает, будто не в курсе. — Прикинь. — Такой хуёвый возраст, когда мозгов нет, а энергии переть некуда. — Замечательный возраст. — Улыбается он. Я цыкаю, чтобы он понял, насколько я отрицаю его положение. Он понимает. — Я хотел бы более углублённо с тобой проработать тот диагноз, который стоит у тебя на протяжении уже достаточно длительного времени. — ВСД, да? — Не улавливаю суть. — Да. Надеюсь, ты не дашь мне соврать в моём предположении, что ты не читал хоть сколько-нибудь ознакомительную информацию по данному расстройству? — Не читал и не знакомился. — Прямо как дети, которым при мамашах выставляют ОРЗ или ОРВИ, и те глотают антибиотики, прыскают горло и закапывают нос, не догадываясь, что за волшебное определение скрывается за рядами букв. — Тогда я скажу, лишь от себя, что увидел из тех встреч с тобой: неизменными остаются тревога, холод в конечностях, редкая потливость и приступы озноба, и к ним, словно чередуясь, присоединяются недомогания в животе, сердце или в голове, но это не является стабильной картиной, тем более, такой набор нужно постараться собрать. — Он улыбается, будто я добился замечательного достижения. — Не знаю, как правильно вывести себя к своей же главной мысли, — трёт между глазами, — считается, что вегетососудистая дистония часто проявляет себя, как ответ психики человека на воздействия среды, с которыми совладать ни он, ни она не могут. Знаешь, что такое психика? — Опосредовано. — Чётким понятием я не владею, а значит, понятием в целом точно так же. — Самое краткое определение, что мне доводилось видеть, – «субъективное отражение объективной реальности». Субъективное – то, что внутри каждого из нас, человека, животных, наша оценка; объективное – то, что есть на самом деле. И, не имея возможности, например, правильно переварить информацию или выместить свой гнев, психика отвечает человеку такими болезненными проявлениями, чтобы переболеть скрытые состояния. — Слишком заумно, — говорю я, едва ли восприняв информацию. — Давай в ещё более укороченном варианте. — Ты прав. — Спокойно вздыхает. — Твоя ВСД носит психологический характер, а не физиологический. — И это цепляет сильнее предыдущего раза. — Смысл потреблять витамины есть, но, пока ты не разберёшься с проблемами, что кружатся в твоей голове, ты навряд ли сумеешь избавиться от симптомов. И твоя недавняя боль в сердце есть не что иное, как крик твоей психики. — Он замолкает совсем в моей голове, вводит в молчащий ужас. — И что ты предлагаешь? — Можно посетить психолога или психотерапевта – здесь необходима работа именно таких специалистов, если ты желаешь результата. — Ещё чего, — дико бросаю я. — Я предполагал, что ты не согласишься. Но моя обязанность сказать об этом, далее – выбор за тобой. Нет смысла толкать тебя силой. — Но ему всё не хватает: — Ты достаточно умный парень, но всё же отказываешься. Могу спросить, почему? — «Почему»? — мигом вырывается. — Мне даже тебе… сложно, — глотаю воздух, — было сказать, как я себя чувствую, — даже родителям не могу нормально сказать, — а ты предлагаешь пойти хер знает к кому и начать ему балаболить о своих проблемах? Не просто о проблемах, о целом преступлении. Я не могу раз за разом ворошить чужой образ своими грязными руками и подвергать его насилию в своих пересказах, своими ужасными словами. Меня едва ли хватает на то, чтобы отказаться от воспоминаний, как больной исписываю листы, ищу облегчения среди видов через окна, а когда нет того, что может привлечь, я превращаюсь в камень – неподвижный, не функционирующий, не зрящий на мир. Если я начну рассказывать обо всём, что произошло… я сам могу не выдержать. Может быть, говорить – это правильно, но сейчас я только добью себя и никогда не поднимусь на ноги, останусь без них, как статуя, у которой отняли её конечности. — Но что ты будешь делать, когда снова схватит сердце? — задаёт крайне удачливый вопрос. Мерзко оскаливаюсь, взирая на терапевта с неприязнью. — Обезболивающие глотать. — Потому что то, которое мне дала та девчонка, сработало. — Если понадобится, то до конца жизни? — Чересчур серьёзно. — Да. — Не более чем плата, которую я буду гасить своим сердцем, затем желудком и печенью. Стоит начать отсчитывать сейчас, сколько килограмм избранного препарата я потреблю за весь свой срок жизнепребывания? — Понятно. — Кивает для закрепления результата, но, когда смотрит на меня, проявляет сожаление. — Приходи, если тебя снова будет что-то беспокоить. А он уже знает, что будет. — Подумаю, — плюю, вставая со стула. — Марк, — зовёт напоследок. — Что? — Ты знаешь, как меня зовут? — Нет. И об этом он тоже знает, как и о многом другом касательно меня, словно в его жизни не хватает пациентов.