Падла

Покинув терапевта, я решил не соваться к нему, хотя бы, в течение года, иначе он, как и никогда не появившийся в моей жизни душевный врач-говорун, его слова, высоко одухотворённые взгляды и голос будут избивать меня без проявления силы, без подручных инструментов, без случайно попавшихся палок и камней, а всё потому, что он, всегда, при каждой нашей встрече, когда я поливал его грязью и не смотрел как на достойного хоть в какой-то мере, относился ко мне как к здравомыслящему, умеющему думать и говорить, видеть и понимать, он всегда считал меня личностью, обращался как к человеку и вёл себя доброжелательно, потому что хотел помочь, по-настоящему, не скрывал своего беспокойства, не становился лечебной мразью, что с цинизмом и брезгливым равнодушием вздыхает, когда пациент задаёт один лишний вопрос, чтобы удостовериться, что всё правильно понял. Просто это я никогда не мог принять такого отношения к себе, не верил, что такими люди могут быть без корысти, без личной интриги. Я знал, видел, как одни представители очень дружны с другими, милы, учтивы, благосклонны, и не думал о них, но, когда подобное касалось меня, я оставался безоружным, прыскал чем-то схожим с агрессией, без притязания, выкидывая чьё-то добро на помойку, как сломанную утварь. Я не ценил, не вникал в суть того, что делают люди и как они поступают, почему кружатся вокруг меня и смотрят с такими противными мне чувствами. Всё было так, как я рассказывал себе, и я верил, ведь оно оставалось для меня правдой, истиной, я не мог оспорить, потому что мне так удобнее, я не собирался что-то там пересматривать, переобустраивать, просто пришло моё время, когда все маски, костюмы и декорации, сама постановка были сорваны, на глазах у недоумевающей публики, с которой я был всё это время, сидел на одном из рядов, но был огрождён собственной колючей проволокой от них. В вечер того дня, после терапевта, в школу я не сунулся на оставшиеся уроки, пришёл домой и резко хватился за книгу, дочитывая листы, до корешка, до точки. До конца, который не казался концом, который я понимал, хоть и читал совсем быстро, разрозненно, упуская местами смысл и заново перечитывая. Я смог проскочить свою щепетильную тему почти смелым рывком, больше похожим на прыжок, которым трудно гордиться. Я устал от какого-то чтения. Трогая бумагу, аккуратно листал, возвращаясь к стоп-знаку и вчитываясь. Мне пришлось много раз перечитать момент, чтобы понять, что именно он истощал, отбирал все силы, даже когда я отошёл от него на десятки страниц. Помню, что тогда я уснул с книгой на руках, со включённым светом, а проснулся немного прозревшим с относительно ясной головой. Моё настроение держалось на уровне прострации, унылости, беспросветной тоски. Взвинченность я сумел позволить себе только с терапевтом, потому что только за него я мог уцепиться, потому что он пытался вытянуть меня из омута тех проблем, о существовании которых я предпочитал не думать, а сразу верить в то, что уродился одиночным клеточным организмом, пусть и вырос среди себе подобных, но не нашёл подходящих во вкусе. Наблюдались периодично глубокие спады – тогда накрывала печаль, грусть, меня трогали глубокие согрешения, и я становился абсолютно аморфным, с единственной любовью в виде окна. Когда я начинал постепенно вылезать из состояния скорби, то возвращался к тому, что давалось проще всего, – бесплодные писания за обломанным столом, в которых начинали чередоваться «извини» и «прости», и чтение новой книги, приобретённой в большом книжном. Раз просчитался и купил такую, что была вплоть и вдоволь заполнена медицинскими терминами, которые давались с трудом, – её я отложил до лучших моих времён знакомства с медициной или, к слову, биологией. И, вне зависимости от тяжести моего состояния, своё время я предоставлял незабвенной школе и родителям – я не прозябал бесконечно в одиночестве, мне удавалось даже щеголять некоторыми фразами перед упёртыми учителями – ещё выходило кидать дикие остроты и получать рассылкой озлобленные взгляды, затем – от некоторых поощрение, за отстаивание своих взглядов и мнения. Будто очень надо. С родителями мне нравилось куда больше – и общаться, и проводить время. Разговоры странные – о прошлом, о разделении опыта, о встречах и знакомствах, о том, что осталось с тех дней. По душе мне стали их обоюдные истории. Инициатором в первом знакомстве стала мама, в чём я не сомневался, однако, затем дело в свои руки взял папа, хоть и вяло, неуверенно, совсем не рассчитывая на успех, но он сумел и получил небывалый джек-пот, в который, кажется, до сих пор не верит или принимает реальность за очень продолжительный и детализированный сон. Мама рассказывала живо, во многих, местами ненужных, но драгоценных подробностях, плеская радостью, восторгом и изумлением прожитых лет. Папа скомкано, нерешительно, без интересных дополнений, по нему видно, что он не предпочитал вести диалоги или же толкать многосекундные монологи-повествования. Но, когда, прослушав обе истории, я слеплял их в одну, они, удивительным образом, делались законченными, восполненными и неимоверно красочными. Родители провели друг с другом почти полжизни, ещё до моего появления. Их связало не обязательство, не ребёнок, не гнёт со стороны их родителей или сверстников, это, наверное, была любовь, и сейчас она, по всей видимости, по-прежнему, с ними. Они не похожи на тех, кто терпит, кто не доволен, кто хотел бы пережить свою жизнь по-другому, кто держится за брак, ради ребёнка или денег. Они вместе, потому что являются друг для друга не просто мужем и женой – супругами, людьми, что вносят общий вклад в один банковский счёт или содержат одного сына, они друг другу крепкие друзья, верные напарники, тонкие души и не потерявшие страсти любовники – они будто единое целое. Те самые счастливчики, что, в хорошем смысле, обречены быть рядом в счастье, веселье и океане положительных чувств. Это здорово. По-настоящему. Потому что немногим дано встретить свою вторую половину, потому что мне подобное никогда не светит. Я не заслужил, проебал, желая получить от жизни всё до капли, выжимая из артерий остатки крови, скручивая их как мокрую футболки и выдавливая, до стёртых ладоней, до болезненных мозолей и безутешной истомы. Я терял себя, а обрёл тогда, когда разрушил. Они спрашивали, всегда интересовались, что у меня да как, а я призрачно улыбался левый углом рта, выдавая пресное «ничего», действительно пытаясь вспомнить, что меня увлекало днём, в школе. Я не мог им рассказывать о том, как прекрасен был алый рассвет на уроке русского, потому что не обладал достаточным количеством единиц в своём словарном запасе и с трудом вступал в диалог, даже с вопроса: рот не двигался, воздух из горла не шёл привычными звуками. Иногда я попросту верил, что разучился говорить или потерял голос, но бывало что-то подталкивало, и я спокойно отвечал «ничего», словно так надо. По сути, так и надо было. Так и было. С родителями я проводил добротные ужины, праздники: Новый год, день рождения папы, мамы и себя, посещал с ними выставки, никак не связанные с их работой (от них я отказался насовсем, хоть и не питал тяги, сейчас, они вызывали нежелание), ходил в кино. Особенно мне запоминались и грелись слабым огнём в душе вечера, где мы сидели, вытянув ноги, на диване и смотрели какой-нибудь комедийно-драматичный фильм или мультфильм, ели пиццу, гамбургеры, китайскую еду, японскую, всё, что можно заказать и чего можно дождаться в течение часа, и запивали колой, спрайтом, фантой, лишь изредка чаем или водой, когда язык уставал от вкуса. Мы наслаждались, я обычно лежал, они смеялись вслух, я – в голове, разбирали всякие сюжетные дыры по сути просмотра картины и до одури ощущали сверхмеры некоторые моменты. Именно тогда я чувствовал небывалой температуры тепло в себе, вокруг, от родителей, и желал закрыть глаза, ведь было так невообразимо хорошо, что я мог легко уйти в иной мир, если бы меня позвали, поманили пальцем, я бы согласился на любое условие. Надевал толстовки на размер или два больше и совсем пропадал в одежде и диване, на его спинке или на мамином плече, запоминая последние цвета с говорящего экрана. Но было кое-что ещё, что кидало в леденящее настоящее, которое принуждало трезво открыть глаза и посмотреть вперёд, на почтовый ящик с номером «23». Я знал, что не должен там находиться, что сам себя прогнал, что Женя тоже не оставил мне дозволения соваться сюда, но я приходил. Меня манило настолько непреодолимо, что я не мог пойти против, не мог перечить невостребованному с моей стороны чувству, что ущемляло и превращало в податливый кусок плоти, исполняющей смутные хотения, не могущей разобраться в том, что её толкает идти туда, куда проход перекрыт навсегда. Я знал, повторял себе, даже писал, перечитывал, но шёл, при этом избирая рваные донельзя промежутки времени, чтобы точно не наткнуться на него, не дать ему увидеть меня и снова кануть в лету оттого, что я возник на горизонте, глаза в глаза, лицом к лицу. Извращённой натурой перед сломленными вратами светлой осквернённой души. Я подходил к хрущёвке, натягивал капюшон, если брал с собой, шапку, зарывался в воротник куртки и, как очень плохой человек, скрывающий своё присутствие, заходил во второй подъезд, ступая по маленькой лестнице и замирая перед цифрами и носящими их жестяными коробками. В первый мой раз только и держалась мысль, что меня не должны увидеть, на меня не должны наткнуться, если что, я спрячусь, убежав по лестнице наверх, и больше не вернусь. Но я возвращался, второй раз, третий. И тогда что-то задержало, не давало распустить пальцы и отпустить уже заложенную в конверт кипу листов, что полнились одними моими извинениями, абсолютно никому ненужными в этом молчащем круговороте историй, но зачем-то оставленными там, откуда они легко перейдут в руки человеку, носящему имя на бумаге. Когда из двери напротив, на первом этаже, кто-то вышел, я даже не обратил внимание, пока фигура не замерла сбоку от меня. Я, будто парализованный, повернул голову, заглядывая в замёрзшие голубые глаза, и вздохнул с облегчением, отпуская листы. То была женщина, встрёпанная, не выспавшаяся, молодая, но постаревшая из-за въевшихся морщин. Она была красивой и уставшей. Грустной. Я смотрел недолго, ведь, как выполнил задачу дня, поджав хвост, убежал, тыча глазами в землю от стыда и от непонимания своего стыда, будто весь земной шар узнал, что я сотворил, и во всех новостях меня гнобят и не боятся хоронить заживо, разделывая как мясники на столе позорную тушу. Мой удел таков. Я старался не ходить часто, в основном тогда, когда было, что отправить из себя. И надеялся, что Жене от них не хуже, а, если и становилось, то он додумывался избавляться от треклятых листов, разрывая их, сжигая и вымещая негативные чувства вовне. Может быть, это – отговорка для меня, но, если бы он написал, что хочет убить меня и готов сделать это, я бы явился к нему и позволил, даже вымолил свершить наказание. Только если бы ему стало лучше. Но до меня даже не добралась полиция, всё осталось в тайне, но с раскрытыми персонажами и их ролями, с отсутствующей мотивацией и без необходимых слов. Я бы сам сдался, пришёл и сказал, что сотворил, но для этого придётся втянуть Женю, что тоже говно – я так не поступлю, без его разрешения. Поэтому я продолжал творить несусветную хуйню и отправлять письма ещё более неприемлемого монотонного, с другой стороны – маниакального, содержания. Потому что мной что-то двигало, тянуло за нить в груди и приказывало быть здесь через острую боль.

***

Под конец учебного года я решил взяться за учёбу, хоть немного начать понимать то, что записываю на автомате и чему не придаю значения, потому что даже мне, не думающему о будущем, придётся вступить в него. Мой разум будто начал проясняться, ловить нотки существующего и понимать их достойно, довольно живо. Возможно, я смогу принести пользу обществу, работая каким-нибудь клерком или планктоном, в любом случае, лучше мне сидеть за столом с утра до ночи и печатать на компе документики, чем творить аморальщину и осознавать, что именно она представляет из себя. С такой мыслью я немного отводил времени домашней работе, уча правила, теоремы, отвечая на уроке, зная или просчитав заранее ответ. Оказалось дело не таким сложным, каким являлось раньше. Летом мы поехали на море. Настоящее море, и я не смел сунуться в него, потому что то, которое я видел до этого, я испоганил. Поэтому, закрывшись капюшоном от солнца, я бродил по берегу, погружаясь в мягкий горячий песок и отмирая от сопутствующей жары, что держала в своих потных тисках от рассвета до заката, не говоря о влажных ночах, которые я иногда проводил в ванной гостиничного номера, напрочь забыв о кондиционере. Тогда я сделал ещё кое-что неуместное – отправлял Жене смс, с точно таким же текстом, что приходил ему в рукописном издании. Использовал смс из-за того, что я никогда не увижу, прочитал ли он или сразу удалил, оставив закрытым, узнав номер получателя, возможно, заперев его в пожизненном чёрном списке. Мне было неведомо, а оттого и немного хорошо, хотя, я очень нервничал, когда нажимал на значок отправки: предельно стучало сердце, и замирало дыхание, а глаза отсыхали из-за света мобильника, но я мало на что мог повлиять и потому просто опускал палец, касаясь экрана и видя, как уходит очередная порция бездельного выпрашивая прощения. Низкая и недостойная. Трусливая и единственная доступная мне в списке покупок. С горем я прижимал телефон к груди, сжимая губы и ощущая, как влажнится слезами склера. Один раз я чуть не лишился сердца, когда аппарат завибрировал в ответ, потому что это означало одно – кто-то написал сообщение мне. Отправил, и вот уже я получил его. Доставка прошла успешно. Соединение сети не прервано. Я полночи дрожащими руками мял смартфон, пока не посмотрел в него и не рассмеялся вслух, пуская все слёзы по лицу, – баланс закончился. Последний учебный год начался с громоздкого собрания и навешенного информацией классного часа, где оглашалась наша судьба, на предстоящие дни, которые через девять месяцев закончатся, превратившись в неведомые контролируемые экзамены. Пришёл мой черёд избрать профессию, универ, сами экзамены – время в данном вопросе пошло на убыль, и я обсудил его с родителями. Рассмотрев подходящие варианты мне и моему стилю жизни и работы, мы выбрали приемлемый, с которым я согласился под конец первого полугодия. Которое, кстати, смог закончить на «хорошо» и «отлично», в достатке второго – учебные посиделки давали зрелые плоды. Заметив ещё прошлой зимой, нынешней осенью мама подарила шарф. В клетку. Его принятие стало для меня очередным тяжёлым шагом. Я сумел взять его в руки, но не натянуть на шею. Почему-то он больше, чем мои хвалёные письма, бросал в то время, о котором я, как обычно, предпочитал не вспоминать. Он, как предмет одежды, был невыносим, хоть и приятен на ощупь. Через некоторое время из рюкзака он переместился на меня, душа с силой тогда, когда я халатно накидывал его, закрываясь от ветра. Чувство удушения редко покидало меня, но я упёрто настаивал на реальных ощущениях от реального давления, потому даже не закутывался в него, не затягивал, просто бросал и оставлял болтаться. Энтузиаст в школе пыла не убавил, питал надежду на моё соглашение, а я отмазывался уроками – пришло время серьёзно взяться за жизнь, подоспели экзамены, такие дела. В эту отмазку он верил меньше, чем в обычное занятое какой-нибудь беспробудной хернёй время. Я отошёл страстью от окон, переключился на более-менее живое в моём окружении. Люди – пик, поэтому я брался за деревья, фасады домов, магазинов, различные архитектурные строения, что попадались на пути, на птиц и собак, кошек, когда домашних, когда бродячих, и, однажды, прямо у своего дома, подъезда, встретил такого бездомного котёнка: ещё маленького, пушистого, грязно кремового цвета, пищащего и зовущего будто на помощь. Я врос как дуб, смотря на него с расстояния и не зная, что делать. Что я могу для него сделать. Но его крики не вызывали ничего приятного. Только будили жалость. Купил в ближайшем маркете молока, воды, мягкого корма и пластиков тарелок и накормил, разложив всё и разлив. Он не боялся меня, не убегал, когда я подошёл. Понюхал возникший человеческий запах и снова в крик. Еда его замяла – он ел с жадностью, не жуя, глотая почти сразу и зарываясь носом в желе. Пока он насыщался, я сидел на кортанах и смотрел. Просто наблюдал за трясущимся хвостом и тонкими шерстинками, что торчали во все стороны. Когда он закончил, то убежал. Раза два на неделе, или три, я видел его и подкармливал, он привыкал ко мне. Когда доедал, бывало, оставался, лупился на меня, подгоняя к ноге. Я долго не позволял себе трогать его. Как-то заметил, что в округе, уличных животных нет вообще, а этот кошак возник откуда-то, буквально неведомым образом. Или вполне видимым – очевидно кинули, чтобы забрали или пал своей смертью от голода или, уже грядущего, холода. Типичная не вселяющая радость история, в которой я не могу сыграть положительного персонажа, приютив животину. Вот не могу никак и всё. А если я сделаю только хуже? Если забью? – вопросы не покидали меня, когда я тянул к нему руку, боясь, коснувшись, навредить. Он тёрся об ногу, ластился, урчал и невнятно мяукал, производя писки, с блеском смотря на меня голубыми глазами. Когда вдарили зверские морозы, он пропал из виду. Исчез, возможно, замёрз и от его трупа избавился неприхотливый дворник. Но маленькая вера взывала ко мне, поэтому я заходил по расписанию в магазин и покупал необходимое, задерживаясь у подъезда, ёжась от адского холода и не вспоминая даже, какую радость изначально приносил шарф в клетку – сейчас он согревал. Прошла неделя, две, и он вернулся. Подрос, вступил в отрочество и драку, из которых выбрался хотя бы живым, но без правого глаза – веки слеплены засохшей кровью, на хвосте и с левого бока не хватало клоков шерсти. Возможно, он узнал меня или купленную еду, возможно, отношение и некоторое добро, и потому не побоялся снова прийти к ботинку и прижаться щекой, облизнуть палец и позволить руке погладить себя. Я ждал долго прежде, чем взять его на руки и занести в подъезд. Ведь я не мог доверять себе настолько, насколько он мог поверить в меня. Хотя бы ради уюта и набитого живота. — Мама, у тебя есть аллергия на котов? — зайдя в квартиру, я спросил об этом. — Н-нет. — Она не успела среагировать. — А у папы? — Тоже нет… — Переключалась с меня на животное в руках и обратно. — Тогда я тем более оставляю его. — Кивнул в знак своей уверенности, а мама в непонятках кивнула в ответ. Естественно, родители снабдили необходимыми финансами для обустройства кошачьего уголка: лоток, наполнитель, миски, еда – не представлял, сколько всего может уйти на одно животное, щётку, которую я отложил на долгое время, потому что кот, именно пацан, не линял. — Здесь твой туалет. — Тыкнул пальцем ему, он на моё удивление и на свою обученность смотрел туда, куда я указывал. — Надеюсь, ты понимаешь, — сказал в стену. Будто он может. — А где еда, ты знаешь. — Кот смело шагал за мной на кухню и тут же прильнул к миске с водой. Это он запомнил моментально. А ещё – он почти не отвязывался от меня, ходил следом, путался под ногами, не боялся, что я задену его, главное было потереться мордой, мурлыкнуть и перебирать лапами дальше. К тому же, он спал на мне – претензий сначала не вызывал, потому что спал то на груди, то на животе или в ногах, однако, я удивился, когда обнаружил его на своём боку, ведь умудрился уместиться там и сладко спать, не просыпаясь тогда, когда я предпринимал движения. Наглость нашла себя в тот момент, когда его пузо оказалось на моём лице, на глазах – ему абсолютно ничего не мешало, в отличие от меня. Людей он, в принципе, не сторонился, но проявлял симпатию только ко мне. Он мог спокойно сидеть на маминых коленях, но лишь в моих руках начинал мурлыкать и извиваться, подставлять живот для поглаживания и, смотря на меня одним глазом, начинал мяукать – открывать рот и почти не издавать звучащего «мяу», а отдельные писки, за которые я назвал его Оливером. Такое имя закрепилось в паспорте со всеми прививками. Я не планировал заходить настолько далеко, отвёл к ветеринару по поводу глаза – из-за того, что доступ к нему перекрыт, я не знал, остался ли он внутри, гниёт или от него ничего не осталось с нервом. Всё обошлось, но за посещение заплатил. Таким я и стал: немного кошатником, немного почитателем книжных произведений и музыкального творчества, немного задротом в учёбе и вроде бы неплохим сыном, что без огрызки может общаться с родителями и испытывать к ним интерес, не имея его к собственной жизни, так же я остался преследователем неоправданных надежд и неизвестных верований, которые не могу открыть для себя, не могу трактовать или разобрать, чтобы не болела голова, не ныло сердце или я. Сердце, после того раза в снегу, больше не ревело, редко саднило и забывалось, иногда стучало в висках, но больше не делало больно, как тогда. Смутное облегчение не даровало упокоение душе, что до сих пор всё помнила, ничего не посмела забыть, боясь встретить одно красивое лицо в толпе, на безлюдной аллее, которую я мог пройти вдоль и поперёк, наслаждаясь осенними, зимними и весенними видами, забывая о времени, в огромном торговом центре или маленьком ларьке, в далёком кинотеатре или ближайшем музее, музыкальном театре или у подъезда, своего или его. А бывало так, что я думал о чём-то более страшном и не знал, куда деть себя от представшего ужаса. Например, мог представить, просто подумать, что такое возможно, – что он ушёл из жизни, умер из-за меня, из-за того, что я стал причиной, и тогда мне хотелось потерять голову или рассудок, потому что то была бы моя чистая вина. Это я сделал. И не перепишешь. Не исправишь. Не замолишь грехи одними прощениями. Оно есть и гробит меня, его – нас, и не оставит. Не может так легко. Надо же было превратиться в такого человека.

***

Перед днём рождения я зашёл к терапевту. Не потому, что были проблемы со здоровьем, а потому, что, став совершеннолетним, я буду ходить на приёмы не к нему. — С нашей последней встречи ты стал выглядеть намного лучше. — Поприветствовал улыбкой и положительным комментарием. — Да ты что, — ответил я без сарказма, пожимая его руку. — Можешь поверить мне. — И не поверить я не мог. — Проспался, что ли? — Улыбнулся он по-доброму. — Скорее, проснулся. Я сам не совсем понимал, зачем пришёл к нему, хотел сказать хотя бы сухое нежелательное «спасибо», но не смог. Загнулся вовсе, потерял слова и то, к чему шёл. Поставил торт на стол и сказал: — Если бы мне во врачи попался не ты, то, наверное, всё сложилось бы более хуёвым образом. — Мне тоже было что взять с него, но я не мог примерить его одёжку на себя. Я его удивил. Сильно. Он предложил посидеть, после часов его приёма, не как врач и пациент, а как люди, которые умеют говорить. Слабо качнув головой, я дал согласие. На посиделках с терапевтом за куском торта и с кружкой чая он поделился тем, что, скорее всего, пойдёт переучиваться – на психолога. Я усмехнулся, и не в лом же. Ему оказалось не в лом – завлекла наука о Психеи, из прочитанных книг до него даже дошло, что от самой проблемы психологии он недалеко и, видимо, он готов окунуться в неё. А я просто вышел за пределы, не зная, как реагировать. Это круто, оно стоит того, чтобы проучиться ещё несколько лет. В шутку он сказал, что, может быть, я смогу походить к нему на приёмы, даже сделает скидку, если доживёт до того момента, когда я самолично встану на порог такого квалифицированного специалиста. Я плавал в сомнениях без спасательного круга, который он любезно мне подкидывал, принял только тот, на котором был обозначен его номер телефона. — Если тебя будет что-то беспокоить, можешь звонить. Побеседуем. — Как скажешь. — И единственное, в чём я не мог сомневаться, в его альтруистических чувствах, открытой улыбке и чистых карих глазах. Почему-то искренние и честные люди заставляют меня ломаться под собственной фальшью. — Егор, — легко добавил он, а я не понял к чему: — Зовут меня Егор Павлович, Семёнов. — Я знаю. — Он похлопал глазами. — На табличке перед кабинетом прочитал.

***

Так двигались минутная и часовая стрелки моей жизни, проходя осень, зиму, весну, когда нос разъедал запах сухих листьев и палёной травы, мёрзлой пониженной температуры и невероятно прочищенного от грязи и пыли воздуха, размокшего дерева и талого снега, доводя до слуха шумящее шуршание, звонкий хруст и задорную капель, а так же криминального такта рассказы, что селились не только в новостях в телевизоре, по радио, в соцсетях, но и в школе. Например, там приходилось не раз слышать о гуляющих в округе маньяках, убийцах, насильниках, педофилах – обо всех, кто может принести моральный и физический вред. Класс объединялся и неистовствовал, кто в голос, кто шёпотом, что все эти пидорасы – уёбки. Я был солидарен с их мнением, но, по-прежнему, считал, что самый большой уёбок, занимающий первое место среди них, – я. Просто они не знали. Просто я не выдавал себя, зарывшись под вскрытой моралью и нормами, ведя себя как настоящий член образованного общества, что не даст в себе усомниться. Лишь сомнения были во мне, в том, что я из себя представляю и кем являюсь спустя полтора года раздумий и самобичеваний, которые, конечно, заслужил, но которые и впредь ведут меня по кругу, запрягая как лошадь и хлыстом подгоняя наворачивать новые траектории по старой территории. С неотрывными от плоти мыслями пришли экзамены. Затем выпускной, фотографии с классом, с родителями. Непонятная череда слов о том, что мы ещё пересечёмся на тропе путеводной звезды, и о том, что ничего не проходит бесследно, ничего не пройдёт, если мы того сильно желаем, особенно, если будем желать одновременно. Я запомнил эти фразы из видео, которое снимали для нас за отложенные деньги. Они вселяли потаённую тревогу, но я точно знал, что никаких пересечений больше не случится. Потому что я уже далеко. Потому что я уже никогда не захочу вернуться к былому. Потому что никто не захочет вернуться туда, где всё паршиво. Я говорил себе так, но, как прежде, не удалил Женин номер, удалил, но не забыл Елисея. Я погряз на середине затяжного пути и не знаю, не вижу, в какой стороне выход.