Падла

С экзаменами я справился хорошо, достаточно для того, чтобы поступить на бюджет. Я, безусловно, не был впереди планеты всей, но и не плёлся в её хвосте – такого результата я ожидал, когда часами предоставлял себя подготовке за книженцией по ЕГЭ, с Оливером на коленях, который сидел, а не лежал, и наблюдал, как я вывожу цифры, формулы, будто понимал, что они означают и для чего предназначены. Иногда он казался таким мирным и податливым, что я давал ему послушать тёзку, аккуратно подставляя наушник к уху, – он обычно не реагировал, словно доводилось слышать чего похуже. Летом я устроился на подработку, в парк аттракционов, а там куда припашут – разнорабочий в развлекательной сфере, то на лавке подменить, то батуты собирать, билеты проверять, следить за чистотой. Мне сошло, ведь не хотелось просиживать всю жару дома – солнце палило нещадно, и я быстро прогорел, обретя загар. К концу каникул я только закупился нужными причиндалами для будущей учёбы, в глаза не видя расписание, которое не выложили на сайт, сделанный крайне мудрённо. Мимоходом ко мне закралась мысль, что навряд ли всё будет так же просто, как в школе. Первого сентября случилась линейка, в огромном актовом зале, куда были умещены все первые курсы и изредка мелькали их родители. Ректор толкал длинную речь, представитель учебного дела что-то вещала о долгожданном расписании, представитель воспитательного нашёптывала в микрофон не разбираемые ни по слогам, ни по буквам слова, когда реплика учтиво перешла во рты деканов, я подметил их количество в первом ряду и отключился. Не слушал. Не мог вслушиваться в одноразовый поток информации. Однако то, что первокурсникам следует пройти к своим деканатам, я метко выхватил. И пожалел, что решил обождать толпу у выхода, ибо людей собралось очень и очень много – целый коридор забили. У меня не осталось слов, лишь вздохи и немые маты, которых мне жутко не хватало. Сначала зашла одна партия студентов. Когда покинула кабинет, завалилась другая, и так вплоть до конца. Оказавшись в деканате, который посещал после экзаменов, я узнал, что таким образом происходил набор в группы. Моя последняя. Тут не придраться. Нам вкратце рассказали об учебном плане, желательных достижениях и деятельности, проинструктировали без мелочей, в общностях и остались довольными, дав задание на предстоящую пару дней, которое лучше всего завершить к концу завтрашнего, – выбор старосты. Щекотливый вопрос стал колом в группе, что в деканате, что в первый учебный день, когда мы решили остаться после пар для обсуждения добровольного возложения на себя обязанностей и ответственности. Все замялись, предоставляя слово ближнему своему. И, в этот момент, я вспомнил свой пассивный класс, где каждый очень упёрт в проявлении доброжелательности и всегда уступает дорогу, если возникло столкновение. Не решались вплоть до того, что одна скромница порекомендовала быстрее определяться. — А сама не хочешь? — ответил ей парень явно воспитанной натуры. — Не хочу. — Пожала плечами. — Зато я сразу могу сказать, что мне не по душе такого рода занятия. — Здорово, у нас тут человек со своим мнением… — Возник противный голос, а я закатил глаза, припоминая подобное. Всегда нужен тот, кто будет принимать удары со стола вышестоящего взрослого. — Давайте я. — Дело снова произошло спонтанно, но на этот раз я сумел его отследить, громко заявив и подняв руку для привлечения внимания. Все устремились на меня, будто я совершил подвиг, да такой, что поклон достойных небес заслужил. Задержалось молчание, которое я не побоялся расценить как неуверенность во мне. — Кандидатура лучше есть? Они так обомлели, что только одна, улыбнувшись, сумела протрезветь. — Пожалуй, нет. — Кивнула она, виляя длинным хвостом. — Замечательно, — ответил я и отчалил в деканат. Там меня встретила любезная замдекана с пушистой причёской и мультяшными очками, которая выделила время и стул, чтобы записать мои данные, словно тех, что засели в личном деле не хватало. Или хватало, но их нежелательно ворошить. — Марк, для тебя такое дело, крайне серьёзное: заведи большую тетрадь, желательно альбомного формата, и запиши туда своих одногруппников. Укажи их ФИО, как полагается, номера сотовых телефонов, их родителей – как все фамилии, имена, отчества, так и номера, места жительства здесь, может, кто квартиру снимает или уже заселился в общежитие. Это очень важно. И потом принеси мне. Понял? — А ксерокопии паспортов не нужны? — Это ты хорошо подметил, — улыбнулась она и продолжила. Завалила работой: собрать подноготную, оповестить бюджетников, кто ещё не знает, о том, что нужно завести карту, если иногородние; некоторым, особенно умным, нужно донести ксерокопии всего чего можно и нельзя… Взвалила и не пожалела. К тому же дала список группы распространить для преподавателей, у которых до сих пор не были заполнены журналы – сегодня пускали листок по рядам, записывались присутствующие. — Один мальчик болеет, — замдекана поправила очки, — поэтому пока на занятиях не будет. Так, как же его зовут. — Замельтешила на столе в поисках заметки. — А, вот оно. Только фамилию записала, Денисов. Я простодушно замер, не внимая более её скачущему голосу. Меня схватил, выворачивая руки за спину, шок, удачливо подловив момент, накрыла тоска, накинув мешок на голову и перекрыв встреченный мною тусклый свет, насильно, на пару, заимев намерение увести меня назад, говоря возвращаться, но я поспешно избавился от них, откидывая одним глубоким вздохом и представляя громоздкую работу и очередной учебный день, чтобы забить мысли, выпихнуть совсем ненужные, полный новых открытий – терминов, наук, людей, долгих непривычных занятий, где читают материал без книжек, спрашивают, есть ли вопросы, а если их нет – задают свои, разгоняя наши мозговые процессы и активность всего организма, истощая его в области желудка и смеясь, слыша громкие урчания. Воспоминание о первом дне более внушительно упрочилось в голове, так что я достаточно скоро забыл то, что всколыхнуло сознание. Вечером оно встрепенулось вновь – прописав фамилии на страницах, я остановился, вернувшись, к Денисову Е.А. Однофамильцу. Очень приятное знакомство – пролилась болезнью мысль. Снова встал под это имя и почувствовал, как подыхаю, неотрывно отводя себя от того, о чём лучше не думать, но я зацепился и слишком придал значение. Отвлёк Оливер, потом родители, которым, кажется, мне наконец-то появилось, что рассказать.

***

— Алёна, да? — спросил у девчонки, сидящей впереди меня и приводящей свой яркий, но при этом не вызывающий макияж в более идеальный порядок. — Да-да. — Она развернулась, откладывая зеркало и смотря в глаза, настоятельно начиная моргать быстрее, с заметным усилием. — Как твоя фамилия? — Барилко. — По отчеству как? — Анатольевна. — Ей показалось, что я проявлял излишнее внимание, и потому поставила локти на стол, подпев лицо ладонями, изучая меня и надеясь просчитать. — Дата и год рождения. — А ты знаешь, что невежливо у девушки спрашивать возраст? — стрельнула стереотипной фразой и ударила по самолюбию, которое давно не вылезало и не проявляло себя во всей известной мне и забытой мной красе. — А я не флиртую с тобой. — Тыкнул в тетрадь, чтобы до неё дошло, но, по всей видимости, нет. — Что это? — Деканат данные попросил. Теперь собираю. Можешь порадовать себя тем, что ты первая, после меня. — А ты тот ещё льстец, стоит заметить, — шикнула с хитрой улыбкой, но информацию предоставила. В течение дня я опросил двенадцать ребят и узнал, кому какая фамилия и какое имя принадлежат. Познакомился с рукопожатием, так сказать, заглянул в глаза, посмотрел на внешность и смог запомнить. Волшебная тетрадь первым ходом не отправилась в назначенный пункт, потому что пустовало две страницы, и я, конечно же, совестливо намеревался заполнить их и сдать без пересдач. Влиться в учебную среду потребовало некоторых усилий, но понимание структуры дало мне почти безграничные возможности для путешествия и овладения совместным языком почти со всеми учителями – преподавателями. В универе многие вещи и люди изменили свои наименования, и мне нужно было подстроиться: так уроки превратились в пары, сорок пять минут в два академических часа, с желательным перерывом в десять минут, ученики в студентов, учителя в преподавателей, классы в группы, кабинеты в аудитории, классный руководитель в замдекана и декана, директор школы в ректора университета. Примерно таким образом преобразовалась повседневность, всё так же нося налёт монотонности и скупости. Однако, Алёна стала неким развлечением. Бегала за мной от корпуса до корпуса, на обеды, спрашивала домашку и узнавала, всё ли понятно мне и смогу ли я объяснить ей кое-какие примеры. Я отвечал, что всё расскажу на перерывах, никаких встреч за пределами более крупной учебно-осветительной шарашки. Но она не сдавалась, затеивала разговоры на парах, несмотря на то, что сидит за первой партой, а я за второй, её это не останавливало, а вот моё безразличное отношение к её пусть и действительно недурной внешности вставало перед ней неописуемым препятствием, перед которым в неё ввергался ступор. — Неприкаянный ты, Марк, — пробубнила как-то она. — А тебя именно такие интересуют? — Нет, просто ты красивый, — взяла и сказала, почти как сдалась. — Ты – гей, да? Её вопрос заставил поразмыслить – я ни с кем не вступал в контакт и так ясно после чего. Раньше я спал и с парнями, и с девчонками, тогда было всё равно, кто окажется подо мной или под кем окажусь я. Сейчас же – утрачен интерес, задор и азарт. Когда я думаю о сексе, мне совсем хреново становится, потому что сочными красками встаёт перед глазами три кадра: как я насилую Женю, крепко вцепившись в его бёдра; как Елисей прижимает его к парте и имеет без одежды; как Женя смотрит на меня, когда всё раскрылось, каким видит перед собой и буквально изничтожается от безумства. — Ты долго думаешь даже для того, кто не хотел бы спалиться. — Удивилась она, не понимая меня. — Согласен. Есть над чем в жизни подумать. — Я посмотрел в неё. — Но не думаю, что сейчас меня привлекают парни или девушки вообще. — Тогда – асексуал? — Скорее всего, дал монашеский обет. — Им я загрузил Алёну сполна – она долго размышляла, приплетала церковь, вывозила мысль, что дело нечисто, но не отвечала. За прожитое осознанное время я не заводил секс-знакомств, не испытывал желания влипнуть во что-то пошлое, не онанировал.

***

Проходит неделя учёбы, и снова к 8.30 нужно успеть туда, куда тянуться не хочется – дрянной корпус, в котором читаются лекции для всего курса. К удивлению, я успею и попадаю в число первых, здороваюсь со своими, ребятам из других групп раздаю кивки и заваливаюсь за вторую парту, отъезжая к стене. Мне повезло, сижу один, раскидываясь на всю парту и, одновременно, никого не притесняя. К началу пары все подтянулись, неразумным способом обгоняя преподавателя на доли секунд. Сегодня он ворчит и бубнит под нос, что приходится сделаться тише, чтобы уловить материал, но, когда он начинает писать на доске, его речь тухнет. — Мастер тихих слов, — шепчет на пределе Алёна впереди, как и я, прижимаясь спиной к стене и работая глазами на два фронта. Я про себя матерюсь, опуская голову и готовя камеру для фотоотчёта. По прошествии одного часа, от перерыва мы отказываемся и продолжаем внимать тому, что услышать почти нереально. Но всё сходит на красноречивое «нет», когда в дверь уважительно стучатся и проходят внутрь. — Здравствуйте. Извините за опоздание, — произносит голос, и я мигом пытаюсь вычислить его среди слышимых ранее в университете, среди группы. Но, ровным счётом, не вспоминаю никакого именно с таким – чётким, поставленным, уверенным даже тогда, когда пропустил пару. Я торможу, отлипая и садясь нормально за парту. — А какова причина Вашего опоздания, позвольте спросить? — чуть ли не на манер бандита поёт преподаватель, раскинув руки. — Я болел и пропустил первые занятия, пришёл не в тот корпус, только сейчас добрался до этого, — он не оправдывается, а объясняется, а я совсем заминаюсь, просчитывая какие-то тупые и пустые мысли в голове, пялясь в не заштрихованные клетки тетради. — Замечательно, — язвит. — Надлежащий документ при себе имеется? — Да. — Заверенный в деканате? — Нет. — Тогда приносите Вашу справку с печатью и подписью, иначе не приму, — хохлится и открывает журнал. — Садитесь. За вторую парту. — Указывает на меня, а я ставлю руку, закрывая добрую половину лица и со страхом проглатывая слюну. — Предпочитаю следить за такими как Вы, — читает себе под нос, а парень направляется ко мне. — Назовитесь. — Евгений Денисов. Я такой идиот: называя его постоянно Женей, я забыл, что полное имя «Евгений». И почему-то мне кажется, даже знав это в тот момент, когда я увидел списки, я бы никак не подумал на него. Ведь столько раз старался обременять свои перемещения, чтобы не наткнуться на него, только и делал, что трусливо прятался, чтобы не попасться на глаза, вздрагивал от шагов на лестнице хрущёвки, убегал будто наворошил дел, меньше тех, что совершил на самом деле, и жил, не поддавая свою жизнь достойному описанию, не наделяя её ничем, кроме сухости и повседневности, где мелькали странные вещи, нездоровые и навязчивые. Со стуком сердца я отвожу ладонь и вижу человека, что встал напротив, ещё держа свой взгляд на преподавателе, отвечая тому «да» и кивая. Он чувствует, понимает, что я смотрю на него как-то не так, слишком приковано, и он смотрит в ответ. Меня снова уносит в глубоководное море, в котором появляется невнятная эмоция поражения. У которого, кажется, загустеют воды, если он продолжит с понимаем глядеть на меня и ничего не делать. Я дрожу и первым отвожу взгляд, вжимаясь в стенку, освобождая место, но Женя, точно так же, покинувший меня, садится совсем с краю, раскладывая принадлежности. По порядку. Я наблюдаю, хоть и знаю, что не должен. Я не могу оторваться от старого и такого знакомого, и меня берёт голод, сводя желудок, закручивая узлы из кишок. Новой степени паршивости чувства покоряют душу. Женю, должно быть, тоже. Между нами разыгралась хреновая шутка, которую принять не в состоянии никто из нас. Чёрт, какое же я уёбище. Оставшуюся половину пары провожу, уткнувшись в засохшую краску, ощущая, как болезнь с живота перебирается выше, на сердце, интересно так спазмируя и напоминая о предшествующем опыте, которого не избежать снова, от которого не скрыться, который настигнет и застанет врасплох, если я не сбегу с пары и не куплю сильного обезболивающего. К моей удаче, пара всё же оканчивается, люди собираются, а Женя, небрежно скинув вещи, с хмурым лицом невпопад встаёт с места. — Женя, — окликаю, заставляя замереть. Его пальцы настоятельно сжимают ткань в руках, а я элементарно не готов заговорить с ним. — Твой номер… — я понемногу задыхаюсь, — он остался прежним? — Зачем тебе? — Он не смотрит, напряжённо держа глаза выше столов. — Я… староста группы, и меня попросили собрать данные, поэтому… — Номер тот же, — схватывает на лету и отвечает, почти убегая. — А адрес? — Всё по-старому. — Последней фразой он скрывается среди однокурсников, а я теряю силы, прогибаясь в спине и опуская плечи, не отпуская тот промежуток, в которой он проник и исчез. Дрянь. Меня берут слёзы. Я закрываюсь рукой, массируя веки и даже не предполагая, куда деть себя. Это не та встреча, о которой я мог бы мечтать. Это не тот человек, которого я могу видеть и с которым могу разговаривать. Я должен был исчезнуть для него, раствориться как дурное наваждение в призрачных посланиях, но сейчас я из плоти и крови сидел рядом с ним, настолько близко, насколько сам себе никогда не позволил, насколько он никогда бы не подпустил. — Марк, тебе плохо? — Я и Алёна остались наедине. — Да, — отвечаю, хватая тетрадку и несмотря на неё, выбираюсь из-за парты, чувствуя, как что-то, залатанное, из глубины снова ломается и трескается по швам, уже требуя спроса с меня.