Падла

Сегодня ночью я не могу уснуть, пытаясь придумать, что мне делать дальше, как поступать, куда стоит сунуться, а откуда высунуться насовсем, гладя Оливера по голове, между ушек. Он спит на клетчатом шарфе – стоило его оставить раз на кровати, как кот разглядел в нём удобную подстилку для лежания, я не стал разыгрывать скандал и струить кипятком, а смиренно отдал вещь, от которой время от времени сквозило неприятностью, обвиваясь вокруг моей шеи и медленно удушая. Сейчас не дают вздохнуть мысли, а я перебираюсь с мелкой макушки на морду, к щекам, проводя согнутым пальцам по длинным усам. Почему Женя оказался здесь? Почему поступил не только в тот же университет, но и на грёбаную специальность архитектуры и дизайна? Чёрт, дрянь – какого же, а? Злюсь в голове, не выкладывая эмоцию в поведение. Как так вышло? Разве он не хотел пойти работать? Таки маму послушался? Я утыкаюсь носом глубоко в подушку, выпуская и так не хватающего воздуха ртом, незаметно для себя протягивая подобие стона – разочарования, обременения, сожаления, и чую, уже ощущаю, что к нему хочет присоединиться, составить настолько излюбленную и ворошащую меня компанию, как докучливые соседи снизу, того хуже – сверху, что устраивают погромы, разборки, вечеринки, успокаивают младенца и друг друга, повышая голос до хрипящего крика, и всё в один день. Но, по правде, последние бесят, и в их случае я бы вызвал полицию, а вот первые, настоящие, пребывающие передо мной со всем арсеналом наказания: цепями, резиновыми и металлическими дубинками, прутьями и хлыстами, верёвками и наручниками, холодным оружием и огнестрельным, взывают к тревоге, превращают её в покоряющий, раздирающий душу страх, наседают на меня, принимаются ломать, заставлять сокрушиться под гнётом самого себя. А я подставляюсь, ведь есть за что, потому что заслужил. От себя себе – наилучшая расправа, с ненавистью, с отвращением, с убивающим касанием к груди. Оливер пищит, привлекая внимание. Я выглядываю из подушки, а он лезет под руку, устраивается у бока и пускает вибрацию от своего тела к моему. И оно задевает меня, путает: я не заслуживаю такого отношения даже от животного, но так нуждаюсь хоть в какой-нибудь поддержке, чтобы не утонуть, не захлебнуться собственными чувствами. Однако, изначальный вариант с лихвой перевешивает, потому что последующая часть разит лицемерием – надо же, чего захотел… И от этого становится хуже – у меня нет права. Никакого. Абсолютно. Прижимая Оливера, я не знаю, куда приткнуть наворачивающиеся сопли и сражающиеся за место доминирующих мысли, чтобы суметь завтра подняться с постели, а не развалиться как конструкт, как набросок, как чертёж, сложенный из кучи деталей. Лучшим решением становится не спать вовсе, которое принимаю отнюдь не я.

***

Будучи приглашённым в беседу, вк, и разобравшись с расписанием, Женя, который Евгений Денисов, – я до сих пор в ступоре оттого, что не связал «Е.» и «Женя», – тот самый человек, который прямым текстом и почти скончавшимся видом сказал мне не быть с ним, не соваться в его жизнь, схуярить на другую планету, в конце-то концов, приходит раньше многих, иногда раньше меня, иногда позже, потому что нельзя сразу, без данных настроить свой таймер, когда идёт лишь ознакомительный этап, и занимает первую парту второго ряда, скорее всего, чтобы в глаза, в затылок, в профиль меня не видеть – оправданный выбор. А я, в любом случае, избегаю контакта с ним. Если я появляюсь после него, то перевожу взгляд на тех, кого можно поприветствовать лично, если наоборот, то я увожу глаза в излюбленную светлую стену или в её стык с краем стола – стараюсь не смотреть, не даю ему заметить себя. В какой-то момент, на одной из пар, когда вроде бы говорили о тех, кто поступает ради диплома, а не профессии, что могут слиться в конце второго семестра, повезёт – третьего, потешливо забегает, блеща своей формой и оригинальностью, идея, что стоит перевестись в другой универ. Чтобы не трепать чужую жизнь, свою, ведь с такой же целью я и ушёл тогда, что мне мешает сейчас? Специальность? Группа? Алёна, что решила поиграть в моего соседа? Да нихера. Просто я, как последний оставшийся без мозгов, больше не могу принимать подобные решения, и, как эгоистичный подонок, не хочу уходить. Несмотря на свои обязательства, несмотря на то, что я причиняю вред одним своим существованием, пребыванием в одной аудитории с ним, несмотря на то, что после сам себя буду ругать и выставлять погоняла, я наблюдаю за ним, совсем открыто, целуясь спиной со стеной. Вижу в полуобороте и не могу оторваться. Изменилась причёска, сохраняя аккуратность и прилежность, – волосы укорочены, чёлка больше не лезет, рука к ней больше не тянется. Поскольку лица я читаю немного, я много засматриваюсь на худую открытую шею, не загоревшую, словно солнце её не сумело коснуться летом. Когда доводится всё-таки взглянуть, ненавязчиво, закрываясь тетрадью и стыдом, я понимаю, насколько он повзрослел – и речь не о теле, а о лице, насколько переменился его взгляд – не беря в расчёт перенесённые из-за меня причины (а как их не брать?), его будто поглотила уверенность, раньше была мягкой формы податливость с расчётом на общество, на школу, учителей, на маму и на меня, а сейчас – он похож на того человека, что может постоять за себя, которому есть, что отстаивать, который знаком со своими целями и мотивами, потому что самолично их избирал, много размышляя и расставляя приоритеты. Не без изысканного удивления, я поражаюсь, когда Женя свободно, без скованности пожимает руки другим парням, не имеет ничего против, когда его случайно или намеренно трогают девчонки, он может улыбаться им, легко, конечно, незаметно так, чуть ли не воздушно, и говорить, открыто, тем же голосом, который я слышал во множестве вариаций, интонаций, эмоций. Я просто не могу представить, где здесь мне место рядом с ним. Может ли оно быть? И могу ли я существовать хотя бы строчкой в его книге? есть на то возможность, гнетущая вероятность? Нет. Ничего у меня нет. Для него. Кроме искромётных ненастий, что я несу за собой, что принёс ему, которые оставил с ним и всё разорил. — Марк, тебя Женя заинтересовал? — спрашивает Алёна, уже давно подметив направления моего взгляда во время лекций и семинаров. В таких ситуациях, она мне безумно напоминает Еля, также лезет, цепляется, трогает темы, которые лучше избежать, и оттого хочется только скрыться, поджав колени и закрыв голову руками. — Мы учились в одном классе, — говорю во избежание создания неверных гипотез. — Так, стоп. Когда ты увидел его, то явно не был готовым встретить здесь. Ты, что ли, не знал, куда он поступать будет? Собраний, там, по этому поводу у вас никаких не было? Приму изумление в себя, если в моей прошлой шараге хоть кто-то чем-то делился меж собой. — Я перевёлся в другую школу, ещё в десятом классе. — И после этого ты его не видел? — Не видел. — Вы как-то плохо расстались? — С чего взяла? — Ну… ты так смотришь на него, как бы, с грустью. А когда он поворачивается, смотрит по сторонам, ты всё время делаешь вид, будто бы тебя и нет. Я вскидываю брови, прикидывая, насколько всё очевидно для окружающих, но не для меня. — Тогда ты угадала. — Не хочешь исправить положение? Если бы можно было, я бы и жизнь не побоялся отдать. Если бы. — Не могу. — В смысле? — не понимает она. — Такие вот дела – не могу: ни мозгов, ни силы воли, ни желания, — проговариваю с сокрытым гневом – ну что за падаль. — Слушай, можешь спросить у него кое-что. — Для твоей тетрадки? — Ага. Как его маму зовут и её телефон. — Ну ладно, — смекает она и звонко щёлкает пальцами, — с тебя шоколадка. — Обойдёшься, — говорю тихо, потому что она уходит, чтобы не получить отказа. Говорит с Женей, объясняется, он удерживается, чтобы не посмотреть в сторону, указанную Алёной, ведь знает, кто там, и записывает. — Держи. — Предоставляет лист с ровным округлым почерком, гласящим: «Денисова Анастасия Дмитриевна», и ненужный мне номер телефона. — Успокоил душу? — Всё же Алёна, схожим образом, ведёт себя как Елисей, и мне это простыло. — Тетрадь. — Демонстрирую и вношу последние штрихи.

***

Эта осень превращается в некий водоворот безумства стихии и погодных условий: то хлещет дождь, то жарит солнце, а деревья, при подобных резких спадах и переходах, щепетильно сохраняют зелёную листву, как цветом, так и местом жительства, в отличие от которых, мои мысли не стабильны – вечно требуют того, к чему у меня нет права притрагиваться, к кому я не могу обратиться и использую третьих лиц, оправдываясь тем, что сложились такие вот замечательные отношения, и от кого не могу оторвать жалостливых глаз ни на парах, ни дома за столом с родителями, ни ночью с кошаком на животе. Я не сплю, мало ем, отрываюсь периодами от реальности, западая в одном моменте и находя выход совершенно в другом. Это пугает и говорит о том, что дело возвращается к истокам, откуда я не выбрался, откуда не позволяю себе выбираться, потому что так будет правильно. Разве нет? Возможно, но я не уверен. Я не знаю, чего ждать от жизни, от её дней, часов и минут. Я исчезаю, пропадаю, растворяюсь, не видя в темноте ничего нового, натыкаясь на старые вещи и дороги, которые обследую, полагая, что, таким образом, смогу выйти на нечто незнакомое. Как бы не так. Ведь я очень люблю обманываться. Будто не вкушая с достатком собственное положение, я не звоню Егору, я не разговариваю об этом с родителями, не делюсь искажённой версией рассказа с Алёной. Бывает, шепчу Оливеру, но лишь из-за того, он не понимает человеческого языка, не знает, какая я мразь, поскольку познакомился с моей более или менее доброжелательной стороной, и, безусловно, оттого, что чуда не произойдёт и я не снизойду до того, чтобы с кем-нибудь поделиться, чтобы кому-нибудь рассказать об этом – о своём наклонённом вниз пути, который не повстречал ещё ни остановки, ни судьбоносного поворота. Я скатываюсь уже не первый год – есть ли хоть какая-то возможность подняться туда, где нет места таким как я? Похоже, нет.

***

В непогожий день происходит не менее погожая ситуация, а голос преподавателя из телефона говорит мне, что лекция отменяется. Засада в том, что у нас, после неё, в том же корпусе, ещё одна, а у другого преподавателя есть своё занятие на данное время. Ребята разбредаются: часть идёт в магазин поблизости, другая обустраивается на свободных сидушках у гардероба, а я стою без дела, блокируя мобильник. — Пойдёшь хавать? — спрашивает налегке Алёне, словно не обременена сложившимся положением. — Уже поел. — А компанию составишь? — Без спросу берёт под плечо. — Нет. На самом деле я несколько зол и хочу остыть. — Из-за того, что пару отменили? — Не веря, удивляется. — Да. Домой не успею сгонять, здесь заняться нечем – время с лихвой утекает в канализацию. — Да не парься ты – всякое бывает. — А ещё некоторые люди, точнее большая их часть, заплатила за эту пропущенную пару, — настраиваю серьёзный тон и отгоняю тем самым такую положительную Алёну. — Ну тебя. Загнул. — Показав язык, она убегает за остальными. Может быть и загнул, может быть запарился, но факт остаётся фактом – полтора часа в ничто. Мысленно сплёвывая, поднимаюсь на этаж выше, где находится закрытый кабинет, ключ от которого на руки студентам не выдают, и потому располагаюсь на подоконнике, в конце коридора, сдвинув горшки в сторону. Здесь тихо, пока идут занятия, немного шумно, когда они оканчиваются, но никогда это место не прозябает в неадекватно завышенных голосах и визгах, предвзятой критике, как в школе, и мерзко цокающих каблуках. Тут обстановка достаточно благоприятная уху, хоть и страсти развёртываются, особенно в период сессии, как нам рассказывали, но досконально не просвещали. Смотрю на время. И пяти минут не проходит, а мне уже тошно от бездействия, от скуки, от того, что было дело, а его отобрали, по личным причинам, которые нам не называют. Взрослые, блять, люди. Закипаю и остываю, когда с противоположной стороны заходит человек – парень, невысокий, уже виденный мной сегодня – Женя. Я прикладываюсь к вертикальной поверхности и, склонив голову, гляжу на него как нетрезвый, надеясь, что он не признает издалека меня, что свет с окна хоть немного перекрывает моё лицо и нельзя понять, что это – я. Он немного тормозит, застывает на мгновение осознания, делает несколько шагов и скидывает рюкзак у нашего кабинета, садясь на него и доставая телефон. Мобильник и интернет – наше единственное спасение. Как без пар, так и с ними. Белые наушники затыкают его уши, а я, не изменив позицию, продолжаю делать то же самое, запрещённое, но желанное. От чего же желанное, если делает больно? И опять не знаю, мне не разобраться в этом. Я не могу копать настолько глубоко – не хочу вырывать себе могилу. Я кусаю губу и сворачиваюсь, поступая как Женя, уходя в девайс, но не открывая никаких приложений: игры не манят, соцсети тоже. Я открываю список контактов – теперь их много. Кроме бывших мамы, папы, Егора, добавилась вся группа, старосты других и взрослый обслуживающих нас персонал на территории высшего учебного заведения – препода и деканат. Но среди всех я, не сомневаясь, останавливаюсь на нём. Он таким и остался – «Женька». Сначала имя звучало насмешливо, с кислинкой яда, затем – ранимо и невинно, по-детски и ребячески. Я, с трудом тыкая в экран и переходя на следующую букву, исправляю его на «Евгений Денисов», как все обозначены – строго и по-взрослому, на дистанции, описанной теорией о том, что обращение по имени и фамилии или отчеству вносит деловитость в разговор. Но мне не нравится такой подход, он будто складывает мнение о себе, как о бездушном. А на деле бездушный я, который уже толком и не знает, за что ругать себя, какими словами оскорблять, какие суметь придумать, какие маты вырвать из контекста повседневности, что сделать с собой такого, чтобы не приносить никаких бед, несчастий и горя, как повернуть время вспять и понять моральные нормы раньше, вместе с ценностями общества, что так хрупко оберегает закон, познать своё тщеславие и отказаться от него, в угоду дорогой семьи, которая заслуживает порядочного отношения, ради людей, которые не сделали ничего плохого, а если и сделали, то нашли свой путь искупления, которым бы я мог помочь. Но нужно ли всё это? Мне? Им? Этому самому обществу? Я во всём запутался: быть страстным, но не любимым; иметь много партнёров и одного, того самого, которому можно доверить всё, вплоть до страха и стыда; быть плохим, но честным; быть добрым, но врущим; познать правильность, усугубив её; с заворожением наблюдать, как сын печётся о матери, и с раздражением относиться к своей; стать, по итогу, тем, кто осознаёт цену установленных законов, перейдя их границу; быть собственным ненавистником и желать себе помощи… все эти примеры могут быть мной. Они и есть я – столько, сколько всего со мной произошло. А рядом всегда ошивалось общество – какие-то люди, на которых я смотрел без интереса, не смотрел вообще, не воспринимал, не понимал, не принимал. Но всё переменилось, всё обрело двойственность – больше нет только белого и чёрного, могут быть жёлтый и фиолетовый, красный и зелёный, оранжевый и синий, и множество множеств других цветов, оттенков, звуков, голосов, людей. И у всех можно чему-то научиться. Я отправляю непутёвое, накарябанное словно тонкой палкой на засохшем песке, лёгким камнем на асфальте, набитое печатными буквами на телефоне «Прости». Ведь, возможно, это единственное, на что я годен. Так пусть хоть бы в этом буду немного лучше других, со всеми узнанными мной грехами, с которыми я прожил под одной крышей, будто укрываясь от дождя, не первый день, со всеми раскрытыми, как бутонами цветов, чувствами, что имели такие же этапы развития, как и у многих: зачатие, рождение в наружном мире, взросление и произрастание, цветение и увядание, с следующими за ними как ненасытные преследователи поколениями в виде семян, которые они оставят на своих могильных плитах, разложенных собственными руками, и со всем багажом опыта, что я получил сам от себя, от прошлого к будущему, от развязанного к связанному, от глупого к менее глупому, немного размышляющего, но тонущего в продукте собственной мыслительной деятельности. — Семьдесят тысяч сто тридцать восьмое, — неожиданно чётко произносит Женя. Когда я с натягом отрываю голову и поднимаю её, то вижу, что его глаза устремлены в телефон и не отходят от экрана. Внутри колышется сыр-бор: мысли переполошились, столкнулись друг с другом, растеряли важные бумаги и теперь рыскают по полу в поисках своих, принадлежащих себе, но только и делают, что натыкаются на чужие, на товарищей, кричат, спрашивают, чьё это может быть, но они перебиваются, из-за того, что говорят одновременно, невпопад, не слышат соратников и в надежде повышают голос, в итоге, не слыша самих себя. Женя записывал кому-то сообщение? Горит пожар – кто-то из непутёвых, особенно нервных и курящих, уронил зажигалку, и пошёл яростный процесс, скача по бумагам и сжирая их, разрастаясь по площади дымом как танцоры в средние века – заполняя собой всё отведённое пространство своими несусветно огромными и пышными платьями и причёсками, а я один, без пары, без музыки, не действую и не понимаю, что к чему. Меня воротит, словно я надышался серым ядом. Внезапно и мощно, быстро, что мысли разбегаются в панике, спасаясь, из-под моего надзора. С тряской, но спрашиваю: — Ты… о чём? — Может быть, я тут вовсе не причём, но я сам привязался, что не представляю, каким другим образом могу успокоить себя. — Говорю, — он отрывается от телефона, издалека бросая мне свой затемнённый взгляд, — это семьдесят тысяч сто тридцать восьмое извинение. Полученное мной от тебя. Меня схватывает его голос – спокойный, умиротворяющий, нежный и совсем не растерянный, не как я в тот момент.