Падла

Сижу и молчу, не отрываясь от него, не вспоминая, как так сделать, хлопаю ресницами, но не ощущаю, что закрываю глаза. Принимаюсь дышать через рот, глубже пуская воздух в себя, прямиком в живот, по траектории без изгибов, и сбиваясь с обыденного ритма, нарушая чередование вдохов и выдохов и забывая моргать, как необученный самому простому в жизни. Губы, словно наготове произнести целую повесть, не выводят поз с языком и не производят отдалённых звуков, напоминающих русскоязычные буквы, а я как абориген, незнающий письмо и чтение, додумываюсь, как заговорить, чтобы меня поняли. Воспроизведение опыта не помогает, я глотаю слюни и двигаю ощутимо кадыком, разгоняя тянущее давление по горлу. — Ты считал? — неоконченной манерой спрашиваю я, чувствуя дрожь в языке, в левой щеке у изгиба челюсти и подкрадывающееся её воздействие у век и беспросветно смотря на него, как и он на меня, взирая на моё несущее с массу Земли непонимание, своей плотностью обгоняя многие элементы. — Да, — правдиво отвечает Женя, отдаляясь от своего телефона. — И читал? — произношу, не веря, потому что думал, воображал, что, получив такого рода гнетущее ненужное послание, он избавится от него, не желая видеть, прикасаться к тому, что написал, изложил в настолько сокращённой форме я, не позарившись на объясняющие слова и высокие эпитеты, разорвёт, отказавшись пустить по ветру, и выбросит в помойку, сожжёт в раковине, не даруя скоротечного и порывистого свободного полёта, и смоет, унося почерневшие бумажные листы в канализацию, не примет и кинет у почтового ящика, как увидит очередную пачку невнятного происхождения чего со своим именем на «Ж». Навряд ли, когда-нибудь я позволил бы себе оставить то, что написал человек, подобный мне. Мои письма, разве они не как проклятие, порча? болезнь, передающаяся через слова в глаза? Они не создавались для того, чтобы искупить себя, а для того, чтобы дать ему изничтожить меня. На самом деле, я запутался в том, что они обозначают: просьбу о прощении, как оно есть, или желание всё усугубить, стремление сделать лучше или убить с концами? Я настолько потерялся в себе, что смешон. — Читал, — проговаривает он, затратив столько времени на быстрый ответ, сколько я считаю оптимальным, чтобы осознать, что человека не напрягают подобного рода вопросы, что они такие, как на перекличке – бытовые, привычные, закреплённые в форме для выпечки. — Ты ведь это… серьёзно? — задаю ещё вопрос, потупив взгляд. — Да. Полагаю, как и ты. — Следует пауза. — Был и есть. — Затягивает. Вновь. В странный долгожданный водоворот, который зовёт кинуться в него и совершать ошибки, или, таким образом, его слова слышу я? Что более вероятно. — Я могу подойти к тебе? — Успокаиваю дрожащие руки, сплетая пальцы, думаю, достаточно громок ли мой голос, чтобы Женя его услышал, разобрал некрасиво слепленные буквы и вставший вопросительный знак. — Можешь. — А его голос не меняется, такой же приветствующий и готовый. Я бы ненавидел, от всей души, того человека, который изнасиловал, который врал, который влюбил, который притворялся, который использовал, который нёс несусветную чушь с непонятными целями. Я бы никогда не подпустил к себе близко, я бы никогда не желал знать, что этот человек находится близко или далеко, не предпочитал бы вспоминать, а если и вспоминал, то с позывами на желчь, о том, что этот человек жил или живёт со мной в одном городе, учился со мной в одной школе, в одном классе, находился в моей квартире, в моей комнате с моего разрешения и сотворил в ней столько всего, что забыть невозможно, потому что каждая мелочь привязалась к нему, пропиталась его присутствием и запахом, что разрушило обитель к чертям, пробило её прямиком в ад, поселило в ней чуму – неистребляемую заразу, которая засела в голове, в мозге, которую не извести ни огнём, ни кислотой, ни лоботомией. Я бы никогда не ответил ему: «Можешь», я бы не смог позволить. Но, сам по себе, я занимаю ту позицию, которой не разрешаю, и стою перед Женей, будто бы впервые, не беря в расчёт той лекции, оказался к нему чрезмерно рядом. Когда он смотрит, я увожу глаза и сажусь на расстоянии половины вытянутой руки от него, снова переплетая пальцы, крепко впиваясь в свою кожу, и сглатываю, не находя слов. Новых, а не тех, что я уже высказал миллион раз. — Извини, — первый раз произношу вслух и ломаюсь голосом – он истончился, прогнулся и сломался под собственным напором. Я подтягиваю колени и сжимаю ладони. — Тридцать девять, — догоняет Женя. — Зачем… ты их считал? — Безумство какое-то. — Затем, пожалуй, что мне хотелось узнать, сколько их всего. Потому что их было очень много. А листов, несомненно, меньше. — Глубоко и задумчиво, словно мы принимаем участие в интеллектуальной игре, в которой оценивают умение разговаривать и разворачивать мысли, измеряют уровень познания и осведомлённости о внешней политике, заглядывают в тебя, как во вскрытый труп, и изучают. — Мне ведь тоже надо было чем-то заняться. Разве ты не писал тогда, когда чувствовал себя очень плохо? Фраза бьёт по сердцу, без боли, без давления, без остроты, но я ощущаю её, знаю, что должен почувствовать, а отдачи всё нет и нет, она не доходит, не прилетает, не пронзает. — Разве это важно? — Я не могу спросить с насмешкой, но спрашиваю с шёпотом, чтобы не потерять голос. — Конечно. Иначе, смею думать, ты бы написал намного больше. Слегка задеваю его взглядом и вижу приподнятые уголки губ и отчётливую улыбку, которую моё сознание не может переварить, не может понять, почему она здесь, что делает, когда с ним нахожусь я, после всего случившегося, после всего пережитого, после всех нанесённых ран и увечий, она, действительно, имеет место быть? — Марк. — Вздрагиваю, когда слышу своё имя из его уст, когда он смотрит прямо в глаза с невообразимой серьёзностью и взрослостью, которые буквально возвышают его в моих глазах и меня – в его, из-за того, что он может сделать так тому человеку, который есть я. — Я прощаю тебя. — А? — Выдыхаю я, растягивая дурную напряжённую ухмылку, и хмурю лоб, сводя брови. — Издев?.. — Не успеваю закончить и обдумать: прошлый Женя не пошёл бы на глумливое измывательство. Заставит ли его что-нибудь, а именно я, решиться на него сейчас? — Нет. Я не издеваюсь, — всё равно отвечает, без высокомерия или презрения, не меняя эмоций, но громко вздыхая. Немею. Суматоха в голове тоже теряет свою значимость. Лишь на пару секунду, и дело свершается заново. — Как ты можешь это говорить? — со злостью я вывожу каждое слово, намеренно подчёркивая значение и вес, жирной линией обводя контуры и подчёркивая не единожды. — Говорить «как» и что? — спокойно задаёт вопрос, не удивляясь нисколько моей реакции, чем воспаляет во мне больший гнев. — «Как» спрашиваешь? Так вот – будто ничего не было, ничего не случилось, мы так просто когда-то разошлись по жизни, а теперь снова можем пообщаться, как приятели. Ты будто не понимаешь, что я сделал… — И тут меня отпускает, всё перебирается в слёзы, которые я сразу закрываю и стираю. — Какого хера ты меня прощаешь? Разве так можно? Зачем? — Голос искажается. Нос забивается, а я утыкаюсь лбом в колени, позволяя прозрачным каплям спрыгивать на линолеум. Блять, конечно же, он понимает, лучше всех, что я сделал. — Я хотел простить тебя, потому и прощаю. Как же оно цепляет. Хочу орать на него, почему он такой добрый, почему его будто не изменили те дни, почему он продолжает быть таким человеком, которому может снова достаться по больному месту из-за чмырей подобных мне. — Ты – идиот, — слезливо-сопливо говорю я. — А что ты предлагаешь делать, в таком случае? — Не знаю, — поднимаю голову, еле заглядывая в его глаза, — ненавидеть меня. Желать мне сдохнуть где-нибудь, утонуть. Чтобы убили меня. Изнасиловали такие же уроды, как я сам, чтобы я понял, что это такое – оказаться на месте жертвы… — Я замечаю мелькающую в нём боль и торможу. — Хотя бы этого. — Сделали бы они всё то, о чём ты говоришь, а что дальше? — Но интонацией он не меняется, интересуется, что вижу я, как себе я это представляю. — А дальше было бы хуёво мне, как и тебе, и знал бы я, каково это. К тому же заслужено. — Тебе и так хуёво. — Кажется, я впервые слышу от него матерное слово, но не оно вводит в недоразумение. — Если бы с тобой случилось нечто подобное, то стало бы одной жертвой больше и ничего не изменилось. Произошла бы очередная ненужная боль, которая не обрадовала бы ни меня, ни тебя. Пожалуй, наоборот. Я не хотел бы и не хочу этого. — Значит прощение, — передёргивает, — что-то исправит? — По крайней мере, хуже оно не сделает. Не должно сделать. Значит, я неправильный, раз ощущаю себя униженным и скинутым в то место, что расположилось под адом, – его темница, там, где для обитателей преисподней условия существования обстоят неблагоприятно. — Смешно. — Закрываюсь руками, прикрывая ладонями щёки. — Очень. Смешно. — Но, при этом, ты не видишь ничего смешного? — Именно так. — Хрипло отсмеиваюсь. — Я не понимаю тебя. — Для мазохиста он испытал слишком много боли. Для человека, смирившимся с выбором, он выглядит слишком живым. Для непонимающего он слишком разумен. Так почему он говорит со мной? Почему не прогоняет? Почему всучает своё прощение? Почему занимает роль хорошего парня до сих пор? Став плохим, он мог бы оправдать свой выбор. И был бы в большей мере благоразумен, нежели сейчас. — А я – тебя. Ну точно, он не хочет врать. Ни себе. Ни мне. Оправдания – не его стихия. Он ведь выше того. Выше тогда, когда не высокомерен и не двуличен, не циничен и не свят. Когда честен со своей историей, когда, похоже, видит свою лучше, чем я – свою. Он может её прочитать и расшифровать, что недоступно мне, что исписано непереводимым языком, давно забытым и вымершим. У меня есть некая предрасположенность понять его, суметь изучить, но я не в силах, не в том состоянии. Я беспомощен в заявленном деле. — Марк, — снова спрашивает, — почему ты сделал это? — И каждому известно, что за «это». — Тебе это нужно узнать? — слабо произношу я. — Да. Меня это… сильно волнует, — прорезаются толики напора и несдержанности, которые мне ещё не доводилось слышать от него. Сжимаю зубы, губы, напрягаю глаза и хочу спрятаться в плечах. — У меня… нет никакого оправдания для тебя. И причины тоже. — Единственное, что могу, – не врать. — Я просто думал, что могу позволить себе. И знал, что могу сделать. И сделал. Я полагал, что вправе использовать человека и неважно какого. Неважно, что с ним потом станет. А почему именно ты… — В голове держались его вопросы, которые звучали при мне и адресовались тоже мне. — Потому что я захотел, — со слезами выговариваю правду, — и не более. Потому что запомнил тебя. Вот и всё. — Я скатился, став блядким уёбищем. — И что тебе это даст? — По всей видимости, — на вздохе отвечает Женя, — ничего особенного. Меня уже спрашивали о подобном, но я зациклился на поиске истины. И не отвечал адекватно на поставленный вопрос. «Спрашивали о подобном», – эхом звучит в голове. Он разговаривал с кем-то об этом. Он смог. Он выбрался. Он победил. А я нет – достойный меня поступок. — Но я всё равно рад, что узнал, чем это было для тебя. — Ну да, — тяну я, — удовлетворением потребностей – вот чем это было. Эгоистично и низко. Подло. Трусливо. Отвратительно. И мерзко. Почему ты не заявил в полицию? — Одна мысль кроет другую, то же случается со словами – я не удивлён. А вот то, что за мной дядьки в форме не явились, наводит на некоторые подозрения. — Не видел смысла. — Ты гонишь. — Во мне вперемешку ревели ярость и грусть, слёзы становились бензином, а каждое Женино слово – яркой искрой. — Твой арест мне бы тоже ничем не помог. К тому же, когда я мог обратиться, я не мог об этом рассказывать. А когда уже мог рассказать, потерял саму идею того, что в этом присутствует здравый смысл. — Мне кажется, это Женя утратил долю здравого смысла. Из-за того, что произошло, безусловно. Может быть, оно нехило отозвалось на его психике? Подкорректировало её в ненужную сторону? Дало толчок какому-нибудь волшебному заболеванию или расстройству, которое человек, как таковое, не осознаёт? Пугающе, но правдоподобно. — Что тебя посадили бы, убили или изнасиловали, мне бы от этого легче не стало. Я не могу вычерпнуть из этого смысл или выгоду для себя. Их нет. Они бы обернули события в обратную сторону, и тогда бы уже никому не полегчало. — Повторяется, но, возможно, очень хочет донести до меня, как ему это важно – чтобы всем было «хорошо». — Святоша, что ли? — Думать так, что все безупречны вне зависимости от того, какой грех совершили. Все достойны прощения. Все могут жить на светлой стороне, и эта самая светлая сторона всех примет. По его словам, дело кланяется к религии. А может быть его поработила секта? Он ушёл туда искать ответы и помощь – и оно прозревает. Я в шоке от своих мыслей, но они достаточно реалистичны, что стоит за ними признать. — Нет. — Женя даже усмехается невзначай. — Знаешь, когда отец вернулся… да, он вернулся, перед концом одиннадцатого класса, — вспоминает, кто из нас двоих не в курсе, — я не сдержался и врезал ему. Такой поворот событий вселяет в меня некое изумление. Помню, он говорил, что не сможет. — Он ведь заслужил, — подхватываю знакомую волну. — Не хочу обидеть, но он поступил как мудак. — Согласен. — Одобрительно качает головой. — А я даже удара по лицу не заслужил? — За свой-то «проступок». — Нет. Никогда не думал о том, чтобы бить тебя. Теперь и представить не могу. — Какой-то ты нечестный, — бездумно произношу не для смехотушек, — и отца своего ты простил? — Конечно. — Потому что у него были свои причины? — Потому что, я думаю, он того заслуживает. — Стало быть, и я заслуживаю? — Да. — Ты, всё равно, дурак, — будто с озарением. — Мерзавцев не прощают, — бегу по слогам. — Видишь ли, я – особенный, потому и простил. — Он шутит. Даже вижу, когда убираю руки, несносную улыбку. Ребяческое чувство, что он может посветить мне. И миру, который так погано отнёсся к нему, не подарив случайного прохожего на той тропе, не соизволив сделать одного из учителей более гуманным персонажем или не приведя его отца в дом тогда, когда в нём нуждался Женя. — Это так: ты – особенный. — Мы все особенные – в чём я не могу сомневаться. — А знаешь, изменился не только ты, — немного пусто произношу я, сам не зная к чему и зачем, — я завёл привычку общаться с родителями. Они – прикольные ребята, оказывается. — Это здорово. — Без злостной насмешки, без отвращения за беспечное деление опытом, которое совсем уж неуместно, но которое так хочется впихнуть, чтобы немного возвратиться туда, где можно было говорить о чём угодно и как угодно. — И замечательно. — Он, правда, так считает. — Почему ты поступил в универ? Говорил там что-то про работу, а теперь здесь. Со мной, — «своим насильником», — время проводишь. Совету внял? — Получилось несколько сумбурно, — заминается Женя, облизывая верхнюю губу. — Если вкратце, то да – из-за мамы. Так ей нужна корка, которую можно купить в подворотне, от меня. Но и я прикинул, что высшее не помешает. Хотя бы ради наличия, потому что в этой профессии, я себя не вижу. — Пошёл бы туда, где видишь. — Я с экзаменами в последний момент определялся. Несильно распинался с выбором – что проще искал и доступнее. Еле на бюджет попал. — И ради чего же напрягался? — я вроде подкидываю иронию, но тут же прибираю за собой. — Учти, — будто снова уточняющий пункт, — у моих родителей уже нет проблем с деньгами. — Я понял. — Раз вернулся странствующий батя, и, скорее всего, с весомым уловом, который нестыдно предъявить тем, кого оставил, почти бросил – без преувеличения, на – принимаюсь считать, – года два или три, что, в общем-то немало, вкупе с тем, что пережил Женя. Не отлипая от стены, я позволяю себе полноценно взглянуть на него. В знакомые черты и тёплое море. Женя смотрит в ответ без отверждения, с принятием. Без присяги перед строгим и предвзятым уголовным кодексом судом. Мои глаза застилает привычная мутная пелена. — Я верю тебе, — сердечно говорит он. Я стал не только мягкотелым, но и восприимчивым к определённого рода словам, которые буквально закидывают во флэшбеки, стоит им появиться, и встряхивают меня, как в миксере, смешивая с чем попало: с воздухом, с жидкостью, с запахами, с самим собой. И сейчас меня прорывает слезами, которые я прячу, отвернувшись и тая дыхание. — Во что ты, блять, веришь? — на издыхании спрашиваю, боясь повернуться, услышать очередной честный и искренний ответ от человека, который может смотреть на меня как на равного себе, даже после того, что я сделал с ним, даже после тех малых лет, за которые невозможно залечить тлеющий раны, которые я могу повскрывать. — Что тебе тоже было нелегко. — Но тебе ведь было намного хуже. — Не знаю, — произносит он, — но именно потому, что я вижу тебя сейчас, я могу ответить тебе: «Прощаю». — Если это поможет. — Откидываюсь я, зажимая глаза и рот, вновь поглощаемый ужасными на вкус эмоциями. — Теперь – да. Его рука подталкивает в плечо. Когда я отвечаю взглядом, то вижу наушник и протянутую ладонь, подбадривающую улыбку и его мирное отношение ко мне. Сомневаясь, тянусь пальцами и замираю, не опуская их на пару тщедушных миллиметров. Женя опережает меня и прикасается своей кожей к моей, передавая затычку. Я боюсь тронуть, сжать в ответ. Но принимаю, почти теряя провод. Льются клавиши. Я тут же признаю песню: — «Murder Mitten». — Она самая. — Прекрасный выбор. — Рандом.