Падла

С того дня жизнь снова изменяет ход своего течения: я уже не знаю, куда меня прибьют несносные волны, не могу просчитать, проебав даже компас в водной стихии. Корабля я лишился давным-давно, и, по сценарию, должен был захлебнуться и пуститься на дно морское, но чудеснейшей милостью Божеств хоть Греческой мифологии, хоть Скандинавской, хоть своей собственной, не принимающей богов, я выжил, оставшись в пучине без возможности ощущать опору под ногами, воспринимать телом и видеть пространство вокруг себя: всё подменилось водой и воздухом – в большей мере первым нежели вторым, которое относилось ко мне щадящим образом, но с которым я и встречался меньше, получая нескончаемые оплеухи от бешеной и разъярённой воды. Встречались на моей обширной дороге попутчики, они предлагали взобраться на их судна, но помощь я не принимал, не мог, не считал себя достойным посрамить своим присутствием их жизни. Так и плыл, так и нёсся без желания, без видения, без принятия решений. Без людей, кроме родителей, для которых играл сына, но, навряд ли, достойного собеседника. Теперь же меня силой затащили, вытянули оттуда, оторвали от того, к чему я привык, и к разрыву с чем я не могу примириться, и ломлюсь обратно, спрыгиваю. А меня затягивают обратно, верёвкой, сплетённой одними словами. Не сдаюсь ни я, ни Женя. Я как дующийся ребёнок, знающий свою вину, и Женя как опекающий родитель, которого мне не понять со своим недалёким уровнем примитивного прямолинейного мышления.

***

Каждый раз я смотрю на него с испугом и сожалением, увожу взгляд и останавливаюсь, когда он улыбается мне, как и всем, не выделяя среди прочих одногруппников и однокурсников, смотря на меня как на обычного, ничем не приметного для него человека, коих, среди знакомых, пруд пруди, у каждого свои плюсы, свои минусы – с ними можно ужиться, пусть местами эгоисты и сволочи, но не всё потеряно, их личности этими красочными словами не ограничиваются, даже если среди них насильник – язва общества. Немыслимо обращаться к подобному созданию тем же образом, что и к людям, которые, в отличие от него, заслуживают ласкового отношения. В отличие от меня, почти все могут разрешить себе получать такие впечатления от Жени, который для меня продолжает ярко выделяться: тихим появлением, привлекательным видом, определёнными движениями, беспристрастным голосом, словно в руках у него свисток, изготовленный для моего слуха, или фонарь, свет которого воспринимают только мои глаза. Потому что всё дело во мне, а не в примочках, не в нём. Один лишь я закрылся в пустой бочке, опасаясь услышать капитана. — Не понимаю: это к лучшему или худшему? — спрашивает Алёна, опять выравнивая макияж. — Что? — отвечаю, выныривая из тетради и переставая копошиться в лекциях и проставлять даты. — Как сказать, — она откладывает зеркало, пуская взор в вольное путешествие до Жени, — вроде бы Женя смотрит на тебя, улыбается, даже общается с тобой, а у тебя на лице – ну, извини, если прозвучит как оскорбление, адовый пиздец. Будто «лучше бы и не подходил, не говорил», в подобном духе. И сам ничего толком не говоришь, невнятно мычишь, да в пол пялишься. — Сука, какой же тонкий анализ она может проводить при всём стремлении выглядеть совершенно. — Клёво, — бурчу, утыкаясь лбом в листы и вдыхая запах шариковой ручки, прогоняя его до диафрагмы. — А что клёвого? — слабо сердится она. — Это. Был. Сарказм. — Произношу так, чтобы поняла, чтобы не возникло очередных вопросов. — А что делать собираешься? — Не отпускает. — «Что»? — высмеиваю. — Да ничего. — Не буду делать, не буду трогать, не буду мешать, не буду вмешиваться, не стану проблемой огромного калибра, которую представлял собой доселе и от которой есть желание только избавиться. — Марк, возьми же ты себя в руки! — выговаривает громко Алёна, хватая за плечо и начиная тянуть на себя. — Думаешь, оно мне надо? — не отставая от её интонации, уже начинаю я. — Ещё как надо! Какой прок в том, чтобы вечно ходить с таким угрюмым лицом? — Скажу откровенно, тебя оно не должно ебать. — А может я хочу? Не думал об этом? Небезразлично, что с человеком творится, вот и лезу. Марк, не надо, — глотает откровенно воздуха, — не надо относиться к себе как к последней скотине. В её словах нет ничего необычного или сверхнового для меня, но из её уст они резанули как следует, до мяса, до сердцевины. — Завались, — грозно произношу я, сам от себя того не ожидая, не вкладывая чего-то, помимо угрозы. Будто Алёна – одна из тех, на кого я даже не думал смотреть, существование которой предпочитал не представлять. Но сейчас всё по-другому: я одумываюсь ещё раньше, чем вижу перемены в ней – то, как словцо стало для неё надменным и кричащим, бьющим по лицу и чувствам. Я сожалею, что не могу быть другим, таким, чтобы остальным было лучше. — Я… не в том состоянии, чтобы вести дискуссии на высокие темы и разбирать себя, — на пике шёпота выговариваю и теряюсь, оборачиваясь. Видимо, в диалогах молчание за собой таскаю именно я. — Извини, что сильно влезла, — произносит на паре Алёна, — у меня нет чувства меры. Смотрю на неё, и глаза ослепляет солнце, затерявшееся в её белых волосах, усиливая за их счёт собственный контраст. Я не знаю, что говорить, как правильно ответить, чтобы эта «вина» не разъедала ни её, ни меня. — Забей, — возвращаюсь к истокам, хоть и лажово, придурковато, — это у меня вечный ПМС. — Я бы посмотрела, будь это так. — Тихо смеётся, чтобы не привлечь внимание преподавателя. — Тогда, я думаю, ты послала бы меня, при чём с концами. — Не дождёшься. Некоторые персонажи так просто подобных мне не отпускают, хотят помочь, излечить их, вернуть в общество и доказать, что не такие они страшные мрази, какими кажутся на самом деле. В добровольцы за подмогой я определённо не рвусь, но каким-то макаром оказался запихнутым в очередь желающих – толкнули «хорошие» люди, чтобы и мне стало «хорошо». А я до сих пор не хочу. Я до сих пор «плохой». Я иду против нормальных правил или хотя бы тех, которых мне следовало бы прислушиваться. Случайно подбираюсь к преподавателю за кафедрой, к Жене, который в полуобороте смотрит на меня, и ухожу, кладя руку на голову. Мне не суметь вернуться в то далёкое, где я был где-то около «нормальной» повседневности, с ним, где играл порядочного парня, который выручает, может потянуть за собой, предложить безопасную проложенную дорожку, где стал чем-то на подобие его симпатии, даровав чувства иного порядка, где метался между двумя стульями, планируя усидеть на обоих, и, в итоге, остался ни с чем, разбитый, потерянный в себе, не в состоянии разложить свою головоломку, разобрать, чтобы собрать иным образом, чтобы изменить, чтобы всё исправить. Я опять кидаюсь в те мысли, из которых не выбраться.

***

На парах в них и сижу, еле внимая речи преподавателя, не успевая вовсе за ним, не глядя на слайды с предоставленной информацией. Я потерялся и в реальности. Бесился бы, да усталость стала во главе стола. Как же я ей благодарен, иначе бы рвал и метал. Смешно, ведь больше я уже не рвал и не метал – не знал что или кого. То есть кого – знал-то, но себя не бил. Рука не поднималась, налившись кровью и заполнившись удручающим давлением. Алёна со скрипящей душой оставляет, но её быстро заменяет Женя, подходя по окончанию занятия. Я крепко сжимаю кулаки, соскальзывая взглядом в область, не занятую им. — Марк, у тебя есть сегодня свободное время? — вот, что он спрашивает и беспокоит меня. — Да, — не скатываюсь в ложь, хоть и не нахожу силы поднять голову и достойно ответить: не запинаясь, не мямля. — Прямо сейчас? — уточняет, а ко мне подбирается настороженная опасливость, почти сбивая с ног внезапным появлением. — А-ага. — Я нервничаю, мой живот более видными реакциями. — Уделишь его мне? Меня хватает с одной стороны леденящее удивление, но его, с меткого шокирующего удара, заменяет подобающая эмоция, рядом пристраивается непонимание, зажимая крепко горло и голову искусным захватом, а немое напряжение бездействует и строго смотрит сверху вниз, надменно скрестив руки и простреливая моё лицо и грудь, по рукам и ногам невидимыми остроконечными пулями, что имели свойство раскрываться, застревая на половине пути, увязнув в плоти, в сочном не иссушенном, как моя кожа, мясе, в наполненных сосудах как в рыболовной сети и умудряясь сопротивляться, рвя нити и органы, заставляя меня опуститься на колени и не совершать излишних движений. — Если надо, — тихо отвечаю. Как я могу ему отказать? — Если хочешь, — милостиво поправляет Женя без смеха. Предлагает сходить перекусить, я не имею ничего против и по собственным соображениям, и по соображениям давнего приросшего к сердцу чувства, что сковывает его и не позволяет разогнаться и пропустить немного больше крови через камеры, взывая к тупой боли слева и, неудивительно, дозываясь настойчиво до неё, потому что её я и жду, её и хочу увидеть, пусть и не люблю испытывать. Забредаем в полную студентов и школьников забегаловку быстрого и, конечно же, вредного питания, обладающей определённой популярностью за не кусающиеся цены и, насколько возможно, качественный продукт. Радую себя голимым кофе и щедрым цезарем, а Женя – картошкой фри, наггетсами и колой. Почему-то я теряюсь, и не с выбором места. — Иногда я просто хочу избавиться от карманных денег, — отвечает Женя с приложенной понуростью, которая исчезает следом за точкой. Раньше их не было, теперь, по всей видимости и очевидным словам, появились. Хочется вернуться в привычную норму, привести себя к ней, чтобы жить так, как уже было расписано, распланировано, возвратиться к добротной рабочей схеме. Садимся в сквозном местечке, которое окружают и заходящие, и выходящие, и другие столы с посетителями. У всех на обозрении. Ставлю поднос и утыкаюсь в него, погружаясь в черноту парящего кофе, то в бледно-яркие краски салата или рекламный лист с бедным объявлением. Не трогаю ни стакан, ни вилку, домогаюсь собственных пальцев, будто нацелен оторвать кусок от кожи, но к заусенцам не лезу. Колупаюсь ногтем у основания другого – безрезультатно, но помогает залипнуть, ровно до того момента, пока я не прихожу к осознанию пустого ненаполненного смыслом действия. Прекращаю, но словно под указкой не поднимаю глаза выше положенного, чтобы не видеть лица, хотя бы подбородка, шеи, его самого. Кажется, я вздыхаю вместе с Женей. — Марк, — и снова его голос произносит моё имя, а мои глаза по зову впиваются в губы – налитые кровеносными сосудами, они оформляют слова звуками: — Это, действительно, так тяжело? — Слышу облекаемое волнение, что щекочет за ухом. — А тебе не тяжело? — Раз заглядываю в глаза, вижу, что нет, хватаюсь за вилку и пускаю в тарелку, устраивая раздор. — Быть со мной? Своим… насильником, — ни чуть не тише произношу, ковыряясь и пронизывая зелёные листы, — говорить, звать с собой? А если я опять сделаю это? Не страшно? Мне бы было. — Моя интонация выступает угрожающей, нежели предостерегающей. — Не сделаешь, — уверенно говорит он, почти приводя меня в чувство – могу поднять на него глаза и спросить: «А с хуя ли?». — Сейчас, даже я, — особенно выделяет, — смогу уделать тебя. — Какое невообразимое выражение. — Я о том, что ты мало похож на того человека, которому есть к чему стремиться. В данный момент. — В перерывах урывает картошку. — И выглядишь ты неважно. Будто болеешь. — Его рука замирает, и глаза останавливаются, в напряжении проводя линии, связуя ассоциации и мысленный материал как полицейский в департаменте, что составляет карту преступления, бегая от одного адреса к другому. — Ты, правда, выглядишь ужасно, — в итоге повторяет он с сочувствием. — Заслуженный видок. — Отвечаю незначительной улыбкой, что пробралась на задние ряды, совсем случайно, попутав не только залы, но и театры. Возможно, жизни, заняв чужую. Мне стоило сбежать. Снова. Так было бы лучше. И вот тогда мне бы стало легче. — Я не считаю, что заслуженный. — Поддаётся вперёд, предлагая соломки. Отказываюсь не примирительным жестом и жёстким чёрствым нахмуренным взглядом, чуть ли не озлобленным. Чересчур подозрительно – его доброта, теплота, прощения всякие и упёртый в своих правдивых словах тон. Ни призрака насмешки, ни силуэта моей кары, ни чувства отгороженности от меня, без уплотнённых по периметру защит. Даже без руки у губ. Он раскрыт передо мной ещё больше, чем в те дни, когда доверился. — Прекрати. — Бессильно отпускаю вилку и прикладываю ладонь ко лбу. — Заслужил я это, и не надо думать, будто в чём-то обеднён. — Ощущаю, как спазмирует в глотке. — Хуже выгляжу, и что? Херня вопрос. Знаешь, мог и инвалидом стать, а нет – такой же, блять, функционирующий и живущий себе преспокойно, среди людей, которые считают меня даже неплохим. — Ты не живёшь спокойно, — произносит Женя, отпивая колу. И глазами говорит не врать. — Но, я, кажется, понимаю, в чём дело. Не буду отговаривать, раз ты так считаешь. — Подхватывает наггетс и отправляет в рот. — Ты о чём? — подключаю серьёзный режим, а Женя останавливается, открыто изумляясь вопросу. — Правда, не замечаешь? — Чего? Он даже оставляет открытыми губы, а потом прикрывает их ладонью. — Я и не знаю тогда, говорить или нет. — Подходит необоснованное раздражение: люди видят то, что недосягаемо для меня. — Не говори. Раз я не вижу – моя проблема. Когда-нибудь разгляжу. Если понадобится. Конечно, он принимает моё мнение. Женя доедает, ждёт меня. Я выпиваю кофе, не до конца, от остатков избавляюсь. — Совсем есть не хочется? — спрашивает он, когда мы покидаем общепит и держим курс, указанный Женей. — Нет голода, — говорю и щурюсь от слепящего солнца, когда мы выбираемся наружу, из-под теней. Заправляю руки в карманы и снова вздыхаю. Будто к нетерпимым ста килограммам прибавилось двести. — Куда теперь? — «Мучить тебя. Мучить себя», – задерживаю поспешные мысли. — Куда ноги поведут, — светло отвечает он, охватываемый жаром приветливой осени. — Как знаешь, — пускаю и сам пускаюсь по лестнице. Женька пропадает с глаз. Я оборачиваюсь и нахожу его недалеко от себя, немного выше себя. В нём играет неуверенность. — На самом деле, — с улыбкой, — я хотел просто поговорить. Но оказалось это не так просто. Как я себе представлял. — Слышу, как он теряется, но держится ровной тропы, не сворачивая в смущение или в закрытость, отдавая свои мысли мне, улице и ветру, что с лихвой подхватывает их и уносит, вместе с его безупречностью – улыбка покрывается коростой, а взгляд тускнеет. Совсем на чуть-чуть, ведь тот же сильный поток воздуха, что нагнал облака на солнце, уносит их дальше, в другую страну, закрывать иную звезду. Он быстро спускается ко мне и указывает наметки предстоящего пути. — Если хочешь поговорить, то, — будто из старых дней даю советы, — говори всё, что думаешь, я послушаю. — Моя улыбка дрожит и спадает, не удерживаясь на дешёвом суперклее. — Я хотел бы послушать тебя, — это он думает. С капризом смеюсь одним слогом и задаю вопрос: — А что ты хочешь услышать? — Что я могу подарить ему? Я уже ответил на самый главный и ведомый вопрос, больше рассказывать нечего. — Пожалуй, — уводит взгляд в сторону дороги, совсем как мальчишка, — что ты делал эти полтора года. — Писал письма. Для которых на конверты поскупился. — Обёртывал в чистый листок, закреплял скотчем и указывал имя адресата. — И с родителями общался, — напоминает, что я проговорился. — А что ещё? Усмехаюсь, вспоминая прошедшее время как один день – я ною, реву, кричу, знакомлюсь с родителями, принимаю их и начинаю по-тихому ими вдохновляться, слушаю забытую музыку, возвращаю на полки диски, кручу их, зависаю в ютубе, просматривая видеоклипы, читаю книги, которых набрал целый шкаф, провожу время как отшельник даже в классе, даже на улице, гуляю допоздна, до тех дебрей, из которых трудно выбраться, потому что я сажусь на автобус, не посмотрев его номер, и движусь по незнакомому маршруту, покинув массивную коробку на конечной, учусь, вдумываясь и находя привлекательными некоторые предметы, посещаю пару раз терапевта – вот и всё. Вся жизнь в тот крайне короткий период времени, где я не нашёл для себя великих открытый, где не вытащил себя, где настырно заплутал, двигаясь от своей социальной кончины. Туго натягиваю уголки, вспоминая маленький проблеск: — Кота я взял. — Мирный, с голубым глазом, пушок, который грел, когда, как мне казалось, я мог отчаяться в своих поступках с концами и кинуться на невспаханную тропу, где проживает мизерный криминал. — Кота? — переспрашивает Женя, с интересом. — Да, ошивался у подвала, около подъезда. А я ходил, подкармливал, ну и решил взять. — Хорошо заботишься о нём? — Скорее, он обо мне. Не включая его собственный туалет, еду. И поглаживания по пузу. — Он даёт живот погладить? — Только мне. — Обычно коты привередливы: ведь это – их слабое, незащищённое место. И доверять его кому-то – многого стоит. Меня разговор напрягает ещё больше предыдущего. — Вот серьёзно – о коте? — Да, — кивает, подхватывая лёгкий воздух. — Как зовут? — Оливер. — Сайкс? — Оливер «не-попадаю-в-такт» Сайкс-Дружинин. — Если представить, что я хотел бы быть полным. — Маркович, — попадает в точку. — Маркович, — а я повторяю. — Такое вот житиё. — Будто есть чем похвастаться перед знакомым, на которого хотелось бы произвести впечатление. Я бы произвёл его, если бы не оставался собой. — А ты? Как жил всё это время? Спускаемся к аллее. Не к той, по которой гуляли вместе. К той, которая похожа на множество других существующих в городе, которую я прошёл задом-наперёд, которую не оставил без своего присутствия. Возможно, на ней я завалился в снег, оставляя отпечатком свою фигуру, раздумывая, сделать ли снежного ангела, и смотря в чёрное бесконечное небо, усеянное в тот день множеством белоснежных мерцаний. Сегодня преследует солнце, припекая в загривок, в макушку загорелыми поцелуями и неаккуратным прикосновениями. — Первым делом я перевёлся в другую школу, — начинает повествование Женя, и я не могу не добавить: — Я тоже. — Я предполагал, что такое может случиться. — Улыбается оправданной догадке. — Я о многом думал, но, всегда, находил очень мало ответов. — Мне не приходилось сомневаться – до сих пор испытываю на себе. — Ту зиму я, кажется, еле пережил. — Нам обоим известно почему. — Думал, она никогда не закончится. — Он обводит глазами людей и редкие памятники. — Снега было много, и холодно до жути. — Теперь, думается мне, мы о разном. — Много времени проводил с мамой, — его голос пропадает, а он хмыкает. — Это не о том. — Жмёт губы, с извинением улыбаясь. — Похоже, мне и самому нечем поделиться: одна школа и дом. На концерты не ходил, не думал о них. Работал над собой. В йогу вернулся. — Выпускает воздух, смеясь, потому что это – всё. — Но, похоже, в этот раз помогло. — Ведь я заметил неприкаянный Дзен. — Там… появилось ещё несколько сподвигающих факторов. — Здесь он и заминается, немного скрывается, будто не готов сообщить по секрету. Он, в любом случае, молодец. Я бы и разговаривать не стал, слушать подавно. Сжал бы кулаки и пустил их в дело, квася неприличную морду и матеря как можно громче, чтобы все увидели и узнали скверную правду. Так и гуляем, куда ноги тянут, куда глаза глядят, а мозг не разбирает фасады знакомых дорог и улиц, разбитых фонарей и монументальных строений, следует за телом, честно вверяясь и отдаваясь в положение ведомого, и фиксирует в памяти мимолётные фотографии: мелочная потасовка, которая разбирается до нашего появления, старый кинотеатр, который мы посещали вместе, жёлтые и красные фары автомобилей, что лишь ярче сияют, когда пламенный шар уходит за горизонт, не забирая с собой теплоту и позволяя насладиться остатками горячего лета. Иногда у нас выходит разогнаться и дискуссировать на безобидную тему, не приправленную острой горчицей, и потому она скоро изживает себя, теряет актуальность и наши мысли. Иногда нас заводят обоюдные вопросы, но один Женин ставит в тупик: — Ты общаешься с Елисеем? — его имя он произносит подобно моему – без предубеждения. — Нет. — Моргаю, припоминая, что, когда начал лупить его, Женя находился с нами. Он видел. Слышал хотя бы. Он знает, что ничем уморительно смешным и весёлым наше столкновение закончиться не могло. Не при тех крышесносных условиях. — С того раза, мы больше не пересекались. Я не связывался с ним, как с Женей, как он со мной, – мы поняли, как раньше, когда всё было «хорошо» в нашем видении, что это – конец нашего совместного путешествия, нашего долгого представления о медовом месяце, где двое могут быть друг другу друзьями и любовниками одновременно и не иметь с этим проблем, до поры, до того времени, пока не приходит черёд изменить образ жизни или хотя бы обдумать его. Если отклонится один курсор, второй уже не сможет соблюдать прошлую траекторию, ему придётся сойти, найти новое пристанище, с новым человеком, что, в общем-то, и произошло. Мы порознь уже навсегда. — А… понятно. — Не заканчивает Женя, а я чувствую желание немного докопаться, хотя бы ненавязчиво: — Почему ты вспомнил о нём? — Не думаю, что дело в радостных воспоминаниях или желании узнать, как он поживает. — Из школы дошёл… один слух. — Слух? — Смеюсь я, не зная чему. То ли потому что вокруг Жени витает таинственность и страх, то ли потому что вокруг меня и Елисея всегда бродили всякие слухи, в основном, правдивого содержания, которому я был только рад поддакивать и дополнять примечаниями, подробностями, интересностями, чтобы насытить брезгливые уши. — Он же не умер? — Без шутки. Что ещё могло привлечь других в нём, кроме всего того, что существовало ранее между нами? — Нет. — Становится несколько легче. Я киваю. Может быть, хоть кого-то из нас обошло стороной последствие великих сокрушений? — Но он пытался. Мир знакомо замирает. Я вместе с ним. Тишина ударяет в висок и пускает по системе протяжный писк, которым я наслаждаюсь, не в силах изменить частоту, несколько секунд. — В смысле, пытался покончить с собой? — спрашиваю, чтобы избежать непонимания и чувств, что могут за ним следовать. — Да. Такое говорили. — Жене слова даются тяжело, через сопротивление. Он кусает губу, словно он сожалеет о такой участи Елисея. — Извини, это не та весть, за которую посланника гладят по голове. — Ничего. Просто… я не ожидал. Я никогда не мог ожидать от вечно заведённого будто сидящего на спидах, ошеломительного и изумляющего одним своим присутствием и превращающим обыденность в фееричный фестиваль, умного и задорного в той среде, в которой мог быть таким, привлекательного и заманчивого Елисея, с которым хотелось жить днями и месяцами напролёт и наслаждаться его голосом, телом, мыслями, а если не было возможности, то хотя бы отживать последнее на уроках, выжимая из них неприличный максимум и оргазм, такого гнетущего исхода, такой собственноручной распри. Выходит, даже в его царстве, где двери и окна замка открывались на узкие щели, творились нездоровые перевороты, от которых он видел один способ лечения? Значит, таким образом, всё могло обернуться и для меня? Я испытываю некой формы сопереживание к нему, потому что я даже не пытался, не приближался к смерти настолько близко. — Я подумал, что ты должен узнать об этом. — Придерживается извиняющейся интонации, а я слабо вникаю в её сущность. — Всё правильно. Следуем в молчании. Пустые дороги, невнятные развилки и маршруты, мигающие фонари и сомнительные жилые дома выводят на единственно вытоптанную тропу, приближение к которой пугает меня, заставляет остановиться, замереть в страхе и вопрошать ответа у Жени без слов. Он поворачивается, словно не видит ничего необычного, не понимает, в какое место мы попали, где оказались, в конце концов. Меня посещает очередная фантастическая идея, видимо, привязавшаяся к исходу Елисея: Женя, притворяясь милым мальчиком тогдашних дней, что может вести себя соответствующе ситуации и достойно располагать к своему обществу, умело заманил в западню, где меня ожидает расправа с заточкой в руке. То-то мне казалось, что он время растягивает, задерживаясь в местах не столь интересных и привлекательных и спеша, словно опаздывает на командировочный рейс, где его ожидает начальник. Наверняка, из-за кустов, как я и Елисей, появится орава бравых мальчуганов и займёт сцену, чтобы расквитаться со мной. От преступного дуновения ветра аж поджилки трясутся, а Женя нисколько не меняется. — Что мы делаем здесь? — трусливо спрашиваю я. Здесь – это рядом с заброшенным детским садом, гаражами и семиэтажкой, от которых нас разъединяет трухлявый забор, от которого будто уже ничего не осталось – весь разобрали, разломали. — А почему бы нам не быть здесь? — его слова звучат до жути загадочно и настораживающе. Даже шелест листвы мерещится мне лязгом металла, а его взгляд готовым пронзить без холодного орудия. Вот прямо сейчас. Без предупреждения. Летально и окончательно. — Это месть? — трясясь, нерешительно задаю вопрос, чем привожу Женю в очередное удивление. Он хлопает глазами, склоняет голову, вычитывает мысли и достаёт телефон, поворачивая ко мне экраном – чёрный фон, на котором стоят белые цифры. Время. То самое время, в которое он приходил сюда, в которое мы взяли его – я взял его. — Это не месть. — Я, вроде бы, верю ему, но не могу с концами отдаться такому великолепному чувству, чтобы перестать ощущать тревогу и окунуться в облегчение. — Ты ведь слышал теорию о том, что некоторые жертвы изнасилования, — он так и говорит, не запинаясь, не ускоряя и не замедляя речь, — сами хотят быть изнасилованными? — Да. Тупая штука, — отрезаю я. Женя никогда не хотел быть изнасилованным. — Даже замотанного в ковёр человека захотят поиметь, если он будет беззащитным. Что уже никак не зависит от него. — Мой горький опыт. — В этом дело, — воодушевлённо подхватывает Женя, — он должен быть «беззащитным». — Синие глаза стойко отвечают мне. — Он сам занимает такую позицию и становится удобной мишенью. Так говорил даже Елисей. — Для Жени всё произошедшее будто превращается в разбор полётов, которым он готов поделиться с преступником. — И я смог найти свою косвенную вину. — Ты… ни в чём не виноват, — на издыхании исправляю, но у Жени другие мысли на этот счёт: — Поэтому «косвенно». Моя вина лишь в том, что я жил стереотипом. Приходил в одно место, в одно и то же время. Если бы меня здесь никогда не было, то сделать это тебе и Елисею было бы сложнее. Была бы другая вариация, например, в людном месте, в освещённом. А так, как мне и говорили, я слишком застоялся на месте. Слишком ощутил себя единственным в периметре квадратных метров. — Женя окинул взглядом площадь. — Ты – мазохист? — решаюсь уточнить, потому что его логика уже не поддаётся моему пониманию. — Нет, — смеётся Женя. — Мне сказали, что я часто прибегаю к рационализации, — без запинки выговаривает чудаковатое слово. — Что это? — усмехаюсь, потому что… да я уже совсем не в сути происходящего. Почему я тянусь за ним? Почему выслушиваю? Почему он мне всё это говорит? Почему это происходит подобным нелепым образом? — Я даю рациональное объяснение тому, чему оно, возможно, не нужно вовсе. — Хоть что-то я понимаю. Женя улыбается, подняв голову к небу. А в нём – зеленовато-синем проступают звёзды, дырявя полотно и выкладывая дорогу незаконченными созвездиями. — Зачем ты приходил сюда? Раз хождение переросло в привычку – как часто, сколько он приходил сюда? — Раньше, когда ходил в детский сад, мы жили здесь, — указывает на тот самый зловещий тёмный семиэтажный дом, — я, мама, папа и бабушка. Когда бабушка умерла, мы переехали, а это место закрылось для меня. Но, будучи ребёнком, я очень хотел вернуться. И, будучи таким же ребёнком, я забыл, в каком подъезде, в какой квартире мы жили. У мамы не спрашивал, у отца тоже, иногда мне казалось, что вся жизнь в том дворе была лишь сном, и я боялся, что это может оказаться так. Но, когда я оказался здесь, я многое вспомнил. Кроме заветных цифр. А зайти внутрь я не мог решиться. Кажется, так даже сейчас. — С налётом печальности его рассказ успокаивает моё сердце, делает ему массаж, реанимирует. Никаких головорезов, только одно воспоминание о прожитых годах. Невинное как он. — Давай найдём её, — предлагаю я – больше мне ничего не остаётся, — эту квартиру. Может быть, в гости зайдём. Вдруг там приличные люди поселились. Женя, радуясь, как самый счастливый обрётший дом щенок, соглашается. Мы штудируем все подъезды, начиная с последнего, каждый этаж с первого по седьмой: заходим на площадку, Женька оценивает двери, цифры, расположение ящиков и даёт ответ. За десятилетие многое изменяется, так что, может быть, мы и не найдём квартиру. Чудом кажется, что дом ещё стоит и является пригодным для жилья. Один подъезд, второй, третий. Я теряю надежду и силы, когда живот вопит о пище. Женин полностью соглашается с моим. Четвёртый. Пятый. Шестой – последний. Там мы задерживаемся надолго, потому что он находит её. Смотрит и не отрывается, то ли потому что та самая дверь, старая деревянная, почти выбитая с петель, то ли потому что даже воспоминания из самого раннего детства можно возвратить к верхам. Я тоже смотрю на номер. «17». Понемногу начинаю понимать, что семёрок, сопутствующих Жене, даже мне повстречалось немало.