Желанное спокойствие

      Виктор держал его за руку, уводя всё дальше от центра. Юри не пытался запомнить дорогу — Никифоров, кажется, отлично всё помнил. Лучше, чем навигатор. Кацуки улыбнулся. Рука тренера тёплая, приятная, и всё так похоже на милую прогулку. Почему-то Виктор хмурился, но, может, просто погода неприятная? Всё вокруг незнакомое. Почти вымерший район, и вот, тот дом. Видно, что толстые стены, и весь дом тоже какой-то угрюмый. Хотя, может, внутри довольно мило? Кто знает? — Ты уверен, что это наш дом? — Да. — даже как-то грубо, — Это мой дом. Здесь как раз недалеко каток.       Несколько замков на двери. Юри разделся, заинтересованно оглядываясь, пока Виктор запирался. Да, защита тут точно не помешает. Надо же, здесь они будут жить с Виктором. Нет, не так. «Надо же! Они! Будут! Жить! Здесь! С самим! Виктором! Никифоровым!» — прокричал внутренний голос. Довольно громко, так что Юри даже испугался, то сказал это вслух. Так, спальня, кухня, довольно маленькая, прихожая, ванная и туалет. И что-то ещё, но комната не открывалась. Были ли в ней вообще окна? Может, это кладовая? Да, точно так. Просто кладовая. — Ты осмотрелся? — Да, тут мило. Я буду спать в прихожей? — Мы спим в спальне.       Сердце, кажется, стучало так, будто пыталось выбраться из тела. Потому что здравый смысл мозг покинул намного быстрее. — Вместе? В спальне? Мы? — Да. Там довольно большая кровать, и так тебя удобнее будить. И следить, чтобы ты по ночам не ел.       «Я, кажется, и днём есть перестану». — Там комната… Кладовая? — Я чуть позже тебе покажу. Вообще, я планировал пока с тобой обговорить кое-что. Юри кивнул со страхом. Это точно будет касаться его побегов в душ. Самый неловкий разговор за миллионы лет, за всю жизнь Кацуки. С другой стороны, Виктор обладал достаточной тактичностью, чтобы не обсуждать это при друзьях или семье, или в публичном месте. Может, для этого он выбрал дом с толстыми стенами? — Садись пока в гостиной. — голос такой, будто и самому Никифорову неприятно обсуждать все эти «непредвиденные семяизвержения». Ну конечно. Безумно, наверное, неловко, если твой ученик на тебя дрочит. — Виктор, если ты хочешь поговорить о моей перевозбуждённости… — Нет. — резче, чем обычно, — Я хотел начать с другого. Помнишь, я просил не лезть к другим людям? — Ну… Кажется, да. Я ни к кому и не лез, и не трогал никого. Я вообще не самый, ну, знаешь, открытый человек. — Ага. А Пхичит? — Я просто обнял его. Разве ты не обнимаешься с друзьями? — Юри, когда я говорю «Не трогать никого», это значит «вообще никого». Ни-ко-го. Ни друзей, ни маму, ни папу, ни сестру, никого. — Но почему? — Потому что я — твой тренер. И потому что мы договаривались.       Юри выглядел сбитым с толку. «Не знал, что он такой собственник» — пронеслось где-то в голове. С другой стороны, это не так плохо. Зато с Виктором всегда можно чувствовать себя под защитой. Особенно если делать всё по правилам, ведь так? — Но я понимаю, что так ты ничего не получаешь. Так что про твою дрочку в туалете. — на слове «дрочка» Кацуки покраснел сильнее, чем за всю жизнь до этого, — Считай, что я всё понял. Я понял, что тебе необходимо. Господи, как ты покраснел, Юри! Я принесу воды.       Странный вкус воды не смутил, потому что мозг пытался отчаянно переварить информацию, продираясь сквозь стыд и неловкость. «Русские странные». Честно говоря, все европейцы. Слишком легко говорят вот об этом всём. Это… Слишком лично. Думать мешало и болезненное, противоестественное возбуждение. — Виктор, мне нужно… — Не нужно. Пойдём, я покажу тебе кладовку.       Большая, тёмная, действительно без единого окна. Только цепи, кресло, пара плёток. — Виктор, мне не нравится такое. — Юри, тебе нравлюсь я. — голос ниже и отчуждённее привычного, — А значит, это тоже понравится. — Я не люблю боль. — Полюбишь. Раздевайся. — Я хотел бы выйти, Виктор, пожалуйста.       Почему это возбуждение такое странное? Почему телу как будто больно? Что-то неестественное в этом влечении. Как будто какая-то таблетка для улучшения потенции, как это всё странно… — Виктор, это была просто вода? — Заткнись.       Дверь комнаты захлопнулась, и Юри принялся снимать одежду. Если не спорить, то будет проще. Да, всё это кончится, и они оба просто сбросят напряжение, как это бывает. Грубо, конечно, но, может, это будет приятно? Или хотя бы терпимо. — Виктор, может, в другой раз? — На колени.       «Просто будь послушным. Может, нам понравится?». Но ужас подкатывал к горлу, и руки тряслись. Стоять на коленях на жёстком холодном полу — странное ощущение. Виктор сел прямо перед Юри. — Виктор, я не умею… — Не умеешь лизать ноги? Кацуки попробовал улыбнуться. Может, это такой розыгрыш? — Нет, не приходилось. — Тогда, блять, научишься. Рот раскрой.       Юри подчинился. В конце концов, тогда это быстро кончится. Виктор даже не был возбуждён, бесстрастно смотрел на происходящее, дёргал стопой, наступал на лицо. Кричал. Кацуки просто не думал. Просто вылизать ноги. Обсосать палец за пальцем. Он даже не видел такого порно, не с чем сравнивать. — Нравится? — Да, Виктор. — проще соврать. — Видно. — Никифоров коснулся мокрой ступнёй набухшего члена Кацуки, проводя пальцами по коже. Юри застонал — против воли, нет, это должно быть не так. Он не должен стонать. Не должен, как мерзко, как мерзко, и Виктор смотрит с непередаваемым отвращением и насмешкой. Он ненавидит. Ему мерзко. — Разворачивайся.       Ещё больнее, так, что поясницу будто пронзили, будто переломали позвоночник. Слёзы текут по лицу, и кровь тоже, и это невыносимо. — Пожалуйста, Виктор, прошу, пожалуйста, не нужно, прошу, пожалуйста, прошу… — бесконечный плач, почти шёпотом, и так несколько долгих минут. Этого не должно было случиться, это не Виктор, это другой. Это не он. Это не его сперма. Не его голос. — Чего ты рыдаешь? Ты же этого всю жизнь хотел. Вставай. — Я не могу, Виктор, я не могу, пожалуйста… — он дрожал, отворачиваясь и закрывая лицо руками, — Я… Никифоров взял его под руки, унося в спальню тело. — Спи, давай. Первый раз всегда такой.       Юри тихо всхлипнул.