Желанное спокойствие

Несчастная судьба многих людей — следствие несделанного ими выбора. Они ни живые, ни мертвые. Жизнь оказывается бременем, бесцельным занятием, а дела — лишь средством защиты от мук бытия в царстве теней. Эрих Фромм

      Утром тело не желало подчиняться никому и ничему, и малейшие движения отзывались болью. Ноги ужасно ныли, и встать буквально не было сил. Хотелось пить. И — ещё лучше — забыть, что вчера что-то случилось. Забыть про другого Виктора. Потому что сегодняшний принёс завтрак, поставил аккуратно, глянул осторожно. Будто Юри его испугал, будто Кацуки готов был напасть.       Завтрак не лез в горло. Юри закрывал глаза, а вместо темноты видел кадры ночи, слышал свои стоны, морщась, вспоминал каждое своё движение. Затошнило. Кацуки подавил этот приступ. Закрыл уши руками, свернулся и застонал, тихо, протяжно, будто щенок, оставшийся без матери. Виктор сел рядом, коснулся бока. Под рукой его чужое тело задрожало, вывернулось, как изломанное, и отодвинулось. Страшно, что ли? Нет, страшно — это перед неизведанным. Страшно выходить на лёд на национальных, страшно говорить матери о влюблённости, страшно, в конце концов, лететь на самолёте. А здесь — нет, не страшно, но противно. Изнутри и снаружи грязь, не отмыться, только если растереть себя мочалкой до красноты и выплакать, выблевать вся, что внутри копилось. Выреветь каждое слово, и каяться, каяться каждым словом, признаваться богам, подставлять голову под страшный суд.        Никифоров тяжело вздохнул, оглядывая ученика. Посмотрел в глаза, и заметил своё же отражение в них, а за ним — такие тоска и боль, что не оправдаться. — Юри… Прости… Я так хотел тебя, что сорвался… — замявшись, сказал полушепотом Виктор. Попытался-таки объясниться. А что жертва может сказать насильнику, чего ответить на это «Прости»? Кацуки промолчал, продолжая вздрагивать. То ли беззвучные, бесслёзные рыдания сотрясали его тело, то ли начиналась паническая атака. — Почему ты молчишь? — Никифоров вначале спросил, потом понял, по резкому движению Юри, — Я не буду бить тебя. — не верит, не сможет. — Я не хочу говорить. — ответил Юри хрипло. «С тобой» — добавил про себя. Рот едва открывался, будто дар речи решили отнять за преступление. — Чего ты хочешь? — Воды. — тихо, хрипло проговорил Кацуки. В глаза Никифорову уже не смотрел, уставился в потолок, разглядывая его. — Могу я что-то ещё тебе принести? Может, поешь?       Вместо ответа Юри едва покачал головой, отворачиваясь. «Будет бить в спину — не разобьёт лицо». Больше никаких мыслей, только картинки, бесконечное слайд-шоу мерзости. Нет, никто не должен видеть, ни боги, ни люди, только в своей голове сохранить, чтобы навсегда заполнить, что есть что. Кто есть кто. Юри, например, по ощущениям, шлюха продажная. Кто бы усомнился? А Виктор кто?        Тренер был лишь человеком. У него появилась возможность — он ей воспользовался, как и учеником. Не за что осуждать, нет, только страшно отчего-то, и видеть Виктора больше не хочется. — Прости. — произнёс Кацуки, принимая воду и выпивая залпом, — Могу я поспать немного? — на вопрос ушло много сил. Юри ждал отрицательного ответа, потому что день только начался, и много дел, и… И нужно нести ответственность за свои поступки. За то, что подчинился, за то, что понравилось, за то, что стонал и просил, изводясь под Никифоровым. — Ты… — Виктор замолчал, подбирая нужные слова, — Ты можешь делать всё, что хочешь. Но я не могу отпустить тебя. — Всё равно не уйду. — Юри невесело усмехнулся, сразу же морщась от боли. — Тебе принести обезболивающего? — Виктор обеспокоенно взял Юри за руку, будто пытаясь прощупать пульс. Попытался посмотреть в глаза, но Кацуки зажмурился, и покачал головой. — Прости, Юри. Это моя вина.        В голове не умещалось. Если есть проблема — виноват тот, чья проблема. Только Юри, значит, виноват. Мог ли он уклониться? — Виктор, ты изнасиловал меня? Никифоров молчал, долго обдумывая ответ. Он отвёл глаза, пытаясь, видно, снять с себя хоть часть вины. — Да. Я… Это голос… Я не контролировал… — Мне больно. — просто ответил Кацуки, сворачиваясь в клубок, — Зачем ты так? — очень тихо спросил, закрывая глаза и падая в сон, как в воду. Там, на омуте, великие страхи. Юри будто тонул, медленно плывя ко дну в позе эмбриона. И пуповина этого эмбриона оборвалась ещё над поверхностью. Теперь Кацуки вдыхал воду, не в силах закричать. Она подступила к самому горлу. Раскрыл глаза, и, замечая Виктора, сгорбленно сидевшего на постели, закричал, не различая кошмара и реальности. — Мой мальчик… — прошептал Виктор, — Что же я с тобою сделал?       Слёзы текли по щекам Кацуки, но он не стирал их руками, позволяя каплям стекать по щекам или ушам. Глаза бессмысленно бегали и оглядывали комнату. Рот всё ещё не открывался. Кошмар продолжал быть частью реальности, и Юри забила истерическая дрожь. — Юри, Юри, Юри, всё хорошо! Проснись! — Никифоров принялся тормошить ученика, пока тот не успокоился. Взгляд Кацуки стал пустым, безликим. Он смотрел сквозь Виктора, сквозь потолок, прямо в небо, спрашивая у богов простое «За что?». — Успокоительного, может? — Не нужно, нет, нет. Я просто полежу, один. Потом я позвоню родителям, и всё. Я ничего никому не скажу. — В голове Кацуки прокручивал варианты поведения. Что-то ему объясняли на коротких курсах психологии, куда он записывался ещё подростком. Нужно быть спокойным и податливым. Виктор же хочет власти, так? Он не хочет убивать, не должен хотеть, нет. — Я пойду. Зови, если что-то пригодится.       Юри кивнул, улыбнулся доброжелательно, но вышло издевательски. Будто вместо лица нацепили маску, пришили белыми нитками, уродливо и неприятно, и кожу стягивает от боли. Больно, больно, больно, чёрт… Что-то внутри срывается. Виктор не выдерживает, уходит, всё словно в нелепом плёночном фильме, нет.       «Нет» и «Больно» спорили в голове. Иногда выходило захлёбывающееся «не больно», иногда протестующее «нет, больно!». Чаще — всего лишь полифония и слёзы. Кацуки свернулся, как мог, зарылся лицом в подушку, захныкал. Самому стало противно — будто ноет и клянчит. А как иначе? Если замолчать — заговорит внутренний голос, напомнит, что Юри не слишком сопротивлялся, что он вроде как даже и кончил, значит, получил удовольствие, и винить-то… — Виктор! — сквозь всхлипы. Никифоров появился быстро, почти прибежал. Смешно было на него глядеть — весь жалобный такой, будто воробей замёрзший. Нет, к чёрту! — Виктор, принеси таблетки!       Успокоительное, обезболивающее, вода — вот и всё меню на день. Тело задрожало от голода, страха, подавленной истерики. Слёзы катились по щекам; Кацуки не заметил. Он укутался в одеяло, зажмурился, вспомнил дом. С ужасом осознал: семья не примет. Семье ничего не сказать, ведь как, ведь, получается, они двадцать с лишним лет растили шлюху, так? Да ещё какую, боже. Теперь им и в глаза не взглянуть. Стыд затопил тело, но Юри побледнел. Постарался подавить панику, а получилось лишь захныкать тише. Виктор, глядевший на приступ, попытался сгрести в охапку, но Юри закричал громче прежнего, переставая себя контролировать. Тело его трясло. — Перестань! — перекричал-таки тренер, — Перестань рыдать! Кацуки качнул головой, задыхаясь в истерике. Он судорожно зажал нос и рот, и лицо его, раскрасневшееся от слёз, приняло пугающее выражение. Юри всё ещё трясся, но истерику будто бы прекращал. — Не… — многоточия вместо всхлипов, — не… насилуй, по… пожалуйста. — Юри! — снова крик, и Кацуки с трудом сдерживается от приступа, — Юри, воды? — Виктор старается говорить мягче, но ученик его пятится к стене, отчаянно качая головой. Одного взгляда на стакан с водой хватило для новой истерики, ещё большей. Юри плакал без слов, без осмысленных возгласов, только выл и задыхался, не пытаясь уже сдержаться. Силы, однако, быстро его покинули, и истерика прекратилась резким обмороком.       Виктор уложил Кацуки на постель, вздохнул тяжело и укрыл одеялом. На столик поставил стакан с водой. Подумав, вытащил из холодильника бутылку с нераспечатанной минералкой — к такому доверия будет больше. Сам ушёл. Куда-то на кухню, где бессмысленно глядел в окно, закрытое тяжёлой портьерой. — Я не хотел его ломать. — рассуждения вслух, — Не хотел его истерик. Я хотел только его тело. А он… Это неправильно? Он же дрочил на меня. Он точно хотел этого. Зачем плачет? Он не должен рыдать. Не должен плакать так громко. Нет! — Я сделал ему больно. — начались контраргументы, — Он не хотел меня. Он от боли плачет. Он дрожит. Он больше никогда не будет мне верить, он, может, даже на лёд никогда не выйдет. Что его родителям говорить? Я изнасиловал вашего сына, получите-распишитесь?       К выводу не приходила ни одна из сторон, обвиняя то жертву, то насильника. В какой-то момент Никифоров был уже готов "покаяться во грехе" - вызвонить лучшего психотерапевта, записать к нему Юри, отменить все тренировки. В другой момент фигурист уже злился, что драгоценное время уходит на подобное. Было - и было. Юри снова драматизирует.       К выводу не пришла ни одна из сторон, и только голод заставил подняться, начать готовить. Доставка так далеко - фактически, сильно за черту города - доедет через час. А резать овощи, варить крупы и курицу, следить за всем - всё это механическое уравновешивало внутренний конфликт. Да и Юри, верно, скоро проснётся.       В холодильнике нашлась гавайская смесь, на полочке над столом - рис и соль, а где-то в морозилке Никифоров отыскал ещё и куриные бёдра. Хороший дом, почти родной и обжитой. Сюда можно было бы и с Кацуки съехать, учитывая количество перевезённых вещей. Вода уже кипела, а масло на сковородке чуть шкворчало, пока Виктор обжаривал овощи. Мысли его теперь уже были спокойны, голова пуста. Только чуть нахмуренные брови выдавали некое напряжение, но и оно двигалось к скорому разрешению.       На готовку, конечно, тоже ушёл час. Зато готовивший был спокоен и чуточку весел. Он выложил еду на тарелку, зашёл в спальню. Юри, свернувшийся там в клубок, никак не отреагировал. Поначалу казалось - спит, но нет, глаза открыты. - Будешь? - Виктор поставил перед ним тарелку. – Я не хочу есть. — всё ещё хрипло сказал Кацуки. — Там нет ничего такого. Просто еда. Ты голоден. - Я не буду. Я... Я хочу домой, Виктор. Мне нужно туда. Прошу, отпусти. Никому ничего не скажу. Не буду плакать. Обниматься тоже. Пусти. — Я понял. — вздохнул Виктор, игнорируя просьбу. — Я оставлю обед здесь. Если тебе что-то будет нужно — зови. - Пожалуйста, Виктор!       Никифоров вышел из комнаты, игнорируя крик. Куда отпускать ученика? К родителям, которым он расскажет, что Никифоров - насильник? Те, может, не поверят, но Мари точно в морду съездит. С неё станется. И, собственно, будет права - братик лежит на кровати, плачет и ничего не ест, вставать не хочет и не может. Нет, надо его держать дома, болезного такого. Продлить аренду - ерунда, считай, копейки. А насколько? На день? На два? На месяц, может? До тех пор, пока не оправится.       Юри продолжал лежать, не глядя на еду. Сил на истерики или слёзы уже не было; хотелось есть. Но не хотелось кормить такое тело. Оно за свою податливость заслуживает если не смерти, то хотя бы мучений. Теперь ему стало понятно, почему жертвы изнасилования «такие» — никому ничего не говорят, ненавидят себя. А кому что говорить? Родителям? Друзьям? Не поверят или, хуже, поверят. Решат, что Виктор виноват. Он не виноват, нет, только его ученик, это только его вина, не больше и не меньше. В голове постоянно крутились моменты из вчерашней ночи. Самой ужасной, отвратительной, мерзкой ночи. Он помнил все детали, всё до мелочей. Закрывая глаза, он видел тот страшный, по-настоящему страшный блеск в глазах Виктора. И в ушах Юри всё ещё звучит собственная унизительная, отвратительная, мерзкая просьба об оргазме. Внутри каждый раз что-то сворачивается, что-то похожее на рвотный рефлекс. Кацуки вздрагивает - единственная реакция, которую он мог себе позволить. А из дома уже не выйти, пути перекрыты железными дверьми. Лучше смерть, чем это. Юри снова зажмурил глаза и закрыл уши. Не выдержав, он закричал в подушку, корчась на кровати. "Ему нужна была власть!» — промелькнула мысль в голове Кацуки. Власть над ним. Безоговорочная. И он готов был на всё ради этой власти. Но страшнее всего осознавать, что Виктор её получил. А Юри подчинился.

***

До вечера Юри лежал, не шевелясь. Он прижался спиной к стене и свернулся клубком. Ноги, кажется, затекли от такой позы, а желудок заболел от голода. Ерунда: тело теперь не тело, а грязная оболочка, такая мягкая, податливая. Её можно сломать. Её нужно сломать, легко и непринуждённо, заставить подчиниться, заставить раскрыть рот и раздвинуть ноги... Но тело ведь не хотело подчиняться, так? Или хотело? Начало действа будто замело снегом - такая пустота в голове была. Зато сам секс - в красках и лицах, такое не забывается, такое навсегда. Виктор... Наверное, спасибо ему, пусть лучше он... Но почему Никифорова видеть не хочется? Вечером Виктор принёс ужин — тёплое молоко и печенье. Юри даже не взглянул на тарелку и стакан. - Тебе стоит поесть. - мягко напомнил тренер. - Спасибо, не могу. - Ты умрёшь так. - холодно заметил Никифоров, отступая от кровати. - Я могу подчиниться и без еды, не нужно, не нужно в меня вливать что-то, пожалуйста, не нужно меня травить, я сделаю всё, как ты хочешь. Отсосать нужно, да? Я... - Юри начал подниматься с постели, но Виктор остановил его, и ученик лёг на спину, - Хочешь так? Хорошо. Просто скажи, что хочешь, я всё сделаю. Не ломай мне кости. - Я сломал тебе что-то? - Нет, просто вывих, но я прошу, мне не нужно больше такой боли, пожалуйста. Я всё сделаю сам.       Виктор тяжело вздохнул, садясь на край кровати. Он не смотрел в глаза Юри, только на белое покрывало, нервно сжимая и разжимая его кончик рукой. - Хочешь на каток? - Не смогу. Но хочу. - голос стал тихим, - Тело болит. - Прости. Спи, Юри. Я отведу тебя завтра, обязательно. Прости меня. Есть успокоительное, хочешь? - А яда нет?