Желанное спокойствие

Я все помню, я помню, не переживай, Как я мог забыть, это была наша первая и последняя встреча. Но я знаю причину твоего молчания, тебе меня не провести, Раны не видно, но боль возрастает И эта боль не чужда ни одному из нас... Phil Collins "In The Air Tonight"

      Громкий смех разбил тишину комнаты. Солнце ещё не пробилось на небо, но и звёзды уже меркли. Послышался грохот - кто-то поднялся с кровати, нервно вздрогнул. Светлые глаза глядели в темноту ровно до тех пор, пока из темноты не раздался новый раскат хохота. — Юри? Никифоров не впервые видел истерики, но сейчас это было как-то особенно жутко. — Прости. — в голосе веселья не почувствовалось. — Что случилось? — Ничего. Спи, спи. — Юри, иди спать в прихожую. Кацуки снова рассмеялся, заворочался, с грохотом свалился с постели. Начал ворочаться уже на полу, то ли пытаясь подняться, то ли вытащить из глубин тела что-то. Душу ли, сердце, а, может, вывернуться совсем, чтобы сердце, это горячее, большое сердце лежало у ног Никифорова, испуганно дёргаясь, обливаясь кровью, подвластное холодным рукам. Разве Виктор не любит кровь? Тренер, обрывая эти мысли, резко поднял Юри на ноги. Вцепился руками в чужое тело, и оно обмякло, не протестуя совершенно. — Не бей, я сам всё сделаю. — Кацуки упал на колени, вздохнул едва слышно, и склонился над чужими ногами. — Юри, нет, нет! — разрушая оцепенение вскрикнул Никифоров, не пытаясь, однако, поднять или остановить ученика, — Юри, я ничего не хочу. — Зачем тогда... — Пойдём, я дам тебе успокоительное. — Виктор взял Кацуки на руки, потащил в прихожую, уложил, включил свет. Тело, лежавшее перед ним, вдруг напомнило тряпичную куклу, обманку, одеяло, замотанное в тряпьё и верёвки. Проморгался, и только тогда заметил, как Юри, весь заплаканный, с красным лицом, трясётся от несдерживаемого смеха. — Нет, мы никуда не пойдём сегодня, Юри. Я вызову психотерапевта. — Не нужно, Виктор, нет, я... Я справлюсь, я сейчас, прямо сейчас, пожалуйста... — голос дрожал. Юри задерживал дыхание, чтобы хотя бы что-то сказать. — Почему ты не хочешь? — Я виноват, я... Я ошиб-ошибся, я н-не должен... Был... Мама... Не прим-м-мет... Прости, я... Только я виноват... Ты, ты хороший. Виктор попытался обнять Кацуки, но тот отталкивал руки тренера, почти крича от боли. — Я не хороший, Юри. Ученик отчаянно закачал головой, хватая вдруг Никифорова за руку, и поднося его ладонь к своему лицу. Принялся целовать, судорожно, испуганно. — Ты только дыши, Юри, дыши. Кацуки вдохнул побольше воздуха, и тяжело выдохнул, и ещё, и ещё, пока, наконец, не успокоился. — Прости меня, Виктор. Пожалуйста, принеси воды. Чистой. Не нужно добавлять ничего, просто скажи. Я могу, могу отсосать или что-то такое. Только воды, пожалуйста. Плохо. — последние слова Юри прохрипел, прикрывая глаза. Воду он пил в полузабытьи, и скоро уснул измождённым сном, не прерываемым кошмарами. Виктор на это время ушёл в спальню, запрещая себе думать о произошедшем, запрещая вспоминать Юри, такого беззащитного, такого... Готового подчиниться, так? Лучше подумать о том, что делать сейчас. А что можно сделать? Можно признать вину, как-то поговорить и обговорить, нанять психотерапевта, выплатить денег... А можно остаться сторонним наблюдателем. В конце концов, Кацуки не такой уж слабый и ранимый, чтобы не пережить подобное. Тем более, он ведь так любит Виктора. И разве тогда он, Никифоров, виноват? Он, можно сказать, исполнил мечту... Нет, это уже демагогия, это тоже как-то неправильно. А что может быть правильно? Нужно следить. На этой мысли, успокоенный, уснул крепким сном. Юри проснулся рано, и даже подумал, что всё ему привидилось. Но на теле — засосы. Нет, нет, этого не было. Нужно поесть, да, точно, еда отвлечёт, и он не ел уже несколько дней. В холодильнике не было ничего в сколько-нибудь герметичной упаковке, и поэтому во всех продуктах мог быть яд. В сыре и в молоке, в лапше, буквально везде. И в магазин выйти было бы невозможно, ключей нет, а Виктор уже не отпустит. Паника подкатила к горлу, но Юри задышал глубоко, повторяя заветное "Всё хорошо". В конце концов, можно позвонить кому-то из семьи, успокоить хотя бы их. Он давно не слышал голоса Мари, точно. Только телефон в спальне, а там Виктор... Господи, да что это, да неужели он заложник? Виктор! Пусть он отравит уже раз и навсегда, только бы не повторять всё, только бы не удары. — Виктор! — Юри довольно тихо позвал спящего, — Виктор, проснись. На лице Никифорова лежали солнечные лучи, и оттого облик его казался совершенно ангельским, нежным. Всклокоченные волосы падали на глаза, и белое одеяло разметалось по постели. Юри вспомнил, что сам он спал на софе, укутавшись в плед, и поёжился. — Как ты? — спросонья голос Виктора хрипел, — Лучше? — Да, я хорошо себя чувствую, всё хорошо. Виктор, я могу узнать, что мне нужно делать для тебя? Я постараюсь всё сделать, я буду хорошим. Просто скажи. Виктор сел в кровати, потирая лицо руками, чтобы окончательно проснуться. — Юри, давай я дам тебе телефон, ключи. Чего ты хочешь? Может, поесть? Заказать доставку? Кацуки покачал испуганно головой, чувствуя подступающие слёзы. Он стоял, будто провинившийся, и ждал приказа, и в каждом слове слышал угрозу. Поэтому опустил голову и молчал, боясь ответить. — Отвезти тебя домой? Вызвать психотерапевта? Врача? Что болит? Виктор почти волновался, но, глядя на Юри, с трудом сдерживал возбуждение. Такой податливый, такой подчиняющийся... Он готов на что угодно, он буквально раб. — Ничего, Виктор, пожалуйста, ничего не нужно... Скажи, что делать, чтобы не было больно. — Я сделал тебе больно? — Очень болят ноги, Виктор, и мне очень страшно, ты меня убьёшь, ты меня... Изнасилуешь снова, но я не хочу, я хочу к Мари...— Юри сел на кровать и бесслёзно зарыдал, — Я хочу к ней, я во всём виноват, я и только, ты хороший, Виктор, пожалуйста, отпусти меня. — Не стоит сейчас идти. Тебе нужно успокоиться, Юри, послушай меня. Как только тебе станет лучше, мы пойдём. Хочешь позвонить ей? — Да, да. Мне тогда нужны успокоительные, так? И воды, пожалуйста. Спасибо. — Юри принялся медленно и глубоко дышать, пытаясь прийти в хоть какую-то норму, пока Виктор приносил ему таблетки. Кацуки выпил, не глядя, и почему-то даже не пытаясь спросить, успокоительные ли это. Выпил воды, целый стакан буквально в два глотка, и глянул на Виктора. Взгляд его стал спокойным и трезвым, будто пелена спала совершенно. Мир стал до боли резким и ясным, даже линии вытянулись в напряжении. Пространство замерло, ожидая вопроса. — Это не успокоительные, так? Виктор долго молчал, словно ожидая реакции на несказанный ответ. Диалог стал походить на шахматы, вот только Юри точно знал, что король его - в плену, а главный советник давно предал всех и вся, и продал войско. Что-то рушилось, может, сам фигурист. — Всё будет хорошо. Кацуки отвернулся и сжался. Партия проиграна и вот-вот королю отсекут голову, окрашивая чёрно-белые поля в цвет победы. — Ну зачем ты так? Мне совсем не нравится, Виктор. Я покончу с собой, если ты не прекратишь. — нельзя сказать, что звучало это угрожающе, скорее постфактум, как оглашение условий или правил. — Отдохни, Юри. Ты очень устал. — Зря ты так. — Кацуки закрыл глаза, погружаясь в забытье. Виктор поднял его на руки, унося из спальни. *** Он открыл глаза, чувствуя, что от жажды пересохли губы. Кроме того, затекли руки и ноги, привязанные к чему-то, в темноте Юри не видел. — Виктор? Блять, Виктор! Кацуки застонал от бессилия. Всё по новой, и это не кончится, до самой смерти. Юри попытался выбраться, дёрнул рукой — верёвки впились сильнее. Глаза привыкали к темноте, и в пустой комнате пленник сумел рассмотреть только размеры помещения. Слишком маленькая, без окон — бывший чердак? — Виктор! Никифоров не приходил долгие минуты, время тянулось и Кацуки задумался о смерти, о том, что теперь эта комната — его ад. Вечно ждать Виктора, без движения и даже без... надежды? Юри закрыл глаза, надеясь провалиться в сон, в безвременье. — Всё ещё спишь? Странно. — Юри даже не хотел открывать глаза. Это был единственный доступный способ протеста, кроме того, это помогало отрешиться от происходящего. — Давай я развяжу тебя, неудобно, наверное. Я просто не хотел, чтобы ты травмировал себя. Ноги и руки, освобождённые от верёвок, не хотели двигаться. Юри попытался сгруппироваться, закрывая лицо и тело дрожащими руками. — Я не хочу. — проговорил он тихо. — Просто выпей воды, Юри. — Виктор всё ещё был очень услужлив и мил; он сел на корточки, протянул руку к ученику, коснулся чужой кожи, — Просто воды. Кацуки покачал головой. Он будто ребёнок, задыхающийся в истерике, а Виктор и правда хочет лишь помочь. Может, в России так и принято? Но лучше не размыкать губ, и держаться закрыто, это должно отпугнуть. Должно? Виктор элегантно вытащил зажигалку, держа её в тонких пальцах. Закурит? Прямо здесь? Но и окон-то нет, и сигарет Юри тоже у тренера не видел. Никифоров прокрутил колёсико большим пальцем - происходящее теперь представлялось в замедленной съёмке - и поднёс зажигалку к брошенным верёвкам. Они вспыхнули; пламя озарило комнату и лицо Виктора, перекошенное гримасой. Юри не закричал. Тело его онемело, застыло, видя, как огонь всё приближается. Никифоров спешно вышел из комнаты, но не запер её, оставляя дверь открытой. Кацуки, как в чаду, поднялся, на дрожащих ногах попытался шагнуть в сторону коридора, но упал, и пополз на локтях, вытаскивая себя. Он почувствовал, как льётся кровь из запястий, из носа, почти ощутил жар. Виктор стоял у дверного косяка; ждал. Потом попытался захлопнуть дверь, но Юри выставил руку, вцепился в штанину и закричал. По щекам лились слёзы, они смешивались с кровью. Рот был раскрыт, и голос Кацуки, всегда тихий, звучал истошно, звучал громче, чем когда-либо, и Виктор, смотревший на это, очнулся. — Юри, господи! Он схватил Юри за руки, резко дёрнул и вытащил из комнаты. Попытался залить огонь водой, потом достал огнетушитель, пытаясь справиться дрожащими руками с пломбой. Пена брызнула; пламя, зашипев, начало гаснуть, и вскоре потухло. Кацуки наблюдал за этим пустым взглядом, не запоминая происходящего. Он лишь дышал, дышал - и всё. — Юри? Юри, прости меня. Я... Я перенесу тебя на кровать. Хочешь воды? Простой воды? Хочешь чего-то? Юри, прости, прости, прости... Ты жив? Ты... У тебя вроде нет ожогов, только кровь... Юри, посмотри на меня... Лежащий мутным взглядом ответил на реплику Виктора, но слов не произносил. Никифоров склонился над телом, провёл рукой по нему, но никакой реакции не было. — Я буду в спальне, Юри. Если тебе будет что-то нужно... — Телефон. Прямо сейчас.