Желанное спокойствие

      Виктор напряжённо молчал; Юри слышал собственное сердце. Обожжённая кожа ныла, и Кацуки тихо заскулил. — Нет, сейчас не стоит звонить. Лучше обработать раны, и… — Виктор! — крик вышел почти нечеловеческим, — Виктор, вызови скорую! — не просьба, приказ. Но Никифоров так и стоял, сжимая кулаки. Не пахло дымом, как будто комната из железа, не комната, камера в тюрьме. — Не переживай, Юри, это просто небольшие ожоги. Тебе нужно успокоиться. — голос почти механический. Отрезвляюще, хотя сам Виктор едва сдерживал дрожь. Странно, он не предполагал, что может так далеко зайти, не знал, что может сжечь кого-то. И не знал, что Юри так боится пламени. — Небольшие? Виктор, я в крови. — уже тише; Кацуки тяжело дышал. Паника накрывала волной, захлёстывала и не отпускала. В голове — пустота, чёрная воронка с единственным словом «больно», повторённым тысячу тысяч раз. — Здесь есть аптечка.       Никифоров принёс воды, таблеток — целую коробку, пытаясь разобраться в японских надписях. Юри жадно пил, уже не думая о последствиях, не глядя даже в сторону тренера. — Помоги.       И Кацуки послушно читал названия на бутыльках и коробках, отметая мысль, что Виктор нарочно выберет что-то, причиняющее ещё большую боль. Конечно. Конечно, это всё — некончающийся кошмар. И теперь разогревающую мазь на обожжённую лодыжку, так, чтобы выжгло всё, до кости, и кровь застилала пол… Нет, прикосновения очень аккуратные, заживляющая мазь отдаёт желанным холодом. Мягкая ткань бинта на раны, даже к синякам прикоснулся аккуратно, почти робко. — Прости, мне всё сложнее с этим бороться. — Прошу тебя, только не сейчас. — Юри тихо всхлипнул, — Мне очень больно. Я… Я могу отсосать, если хочешь, только не связывай, не жги, не… — Я не про это. Я не могу бороться с этим голосом, со всем таким. Это как помутнение. — Как паническая атака? — Скорее, садистская. Мне жаль, Юри, прости, что втянул тебя в это. Выпей обезболивающее, и я отнесу тебя в спальню.       Кацуки тихо застонал, потянувшись к пластинке таблеток. Сразу три, это должно помочь, и это должно успокоить. По крайней мере, отрезвить. Не запивать водой, так как будто концентрация выше. Хорошо, что Юри не учится на врача, потому что в голове никаких идей самопомощи.       Никифоров поднял ученика на руки, пытаясь, только пытаясь не травмировать. Юри прикрыл глаза, обессиленный, и с хрипом задышал. В голове — обрывки воспоминаний, как ткани, и нити лезут из лоскутов. Виктор это случайно, огонь вспыхнул случайно. Никифоров, конечно, виноват, не рассчитал, но не специально. Он не мог поджечь специально. — Прости меня. — хрипло, почти испуганно, — Может, ты хочешь есть?       Три дня назад он был дома и сидел за обеденным столом, не давая Юри съесть лишнюю порцию риса. Теперь — что угодно, но Кацуки не может. Не может есть, организм отказался, замкнулся сам в себе, пытаясь сохранить жизнь. — Я просто хочу выжить.       Сон наступает резко, накатывается волной, глаза закрываются сам собой. Юри стонет от боли, касаясь спиной белой простыни. Кровать мягкая, почти колыбель, уютная. Тёплое одеяло. Белёные стены, солнце лиловой полосой лежало на деревянной двери. Поразительно по-европейски, Виктор садился рядом, на край постели. Волосы взъерошены, и взгляд до невыносимости болезненный, голубые глаза и прозрачные слёзы. — Прости меня, прости.       На английском ещё бессмысленнее, слово пустое. Sorry, I'm sorry — так говорят, если случайно наступить на ногу, толкнуть плечом на оживлённой московской улице, разлить кофе на песочное пальто. Не в случае поджога. В полудрёме Юри протянул руку к Виктору, коснулся пальцами руки. — Прости. — сам очень тихий, с трудом дыша, почти во сне, — Я не должен был так кричать. Ты случайно. — Не случайно. — О. Ты хотел убить меня?       Шутит, да, это всего лишь русская шутка. Или любовь у Никифорова такая, он виноват. Или он правда хотел убить, но это потому что Юри недостоин, хуже, чем думал раньше, хуже, чем кто-либо из его семьи, друзей, потому что он… Он просил о сексе, об оргазме, а потом обиделся. Недостоин. — Не я, это наваждение. — Случайность. — Юри, я болен. Тебе нужно в больницу. Я причинил тебе боль.       Кацуки покачал головой, совершенно засыпая. Уже вечер, проснётся ночью, и Виктор тоже проснётся. Поговорят, Никифоров простит. Обязательно простит. И будет как раньше. Раны заживут, Юри встанет на лёд, коньки будут резать поверхность, и ровная дорожка шагов. Чувственная музыка, блеск костюма, софиты и камеры, шум аплодисментов, и все улыбаются. Большой праздник. Обязательно наступит. Не сон, беззвёздное небо над головой. Окно приоткрыто, свежий воздух заполонил комнату. Едва видимый свет ночника, Виктор включил, чтобы Юри не боялся. На тумбочке таблетки и стакан воды, и даже корявая записка на английском. Телефон — тут же, да, Никифоров побеспокоился, и ключи тоже рядом. Можно выйти на улицу, рухнуть в снег, чтобы боль от ожогов улеглась. Юри едва сумел раскрыть глаза, тело заныло, всё как будто ещё в огне. Встать возможно еле-еле, с трудом.       Виктор молчит, испуганный, брови сведены. Услышал стоны? Руки на коленях, как послушный ученик, глаза в пол. — Юри? Как ты? — Не хорошо. — на выдохе, хрипло, — Прости, Виктор.       Извинение звучало искренне, и Никифоров снова удивлённо вскинул брови. Выпрямился, сел увереннее. Конечно, невиновен, совсем невиновен. — Хочешь чего-то?       Забыть, что всё произошло. Забыть и любить снова, обниматься по вечерам, смотреть глупые фильмы и смеяться. Гулять мимо набережной, смущаться, краснеть, слушать ломанный акцент Виктора. Не болеть. Ещё отчаянно захотелось лечь в холодную ванную, почувствовать, как кожа впитывает воду и сама собой исцеляется. И синяя ванная, белёный потолок, всё чисто и просто. С чёрных волос — холодные капли на кафель, потом махровый нежный халат. — Нет. — Поешь? Тебе нужно поддерживать диету.       Ну конечно. Кацуки отвернулся, насколько мог. — Перестань, Юри, это всё случайность. Полежишь немного, и всё будет прекрасно. Выпей таблетки.       Юри снова покачал головой. — Прости. Не могу. Прости меня. Это моя вина. — слова против воли. Виктор выглядит ещё уверенней, как будто каждая фраза — его заслуга. Теперь имеет полное право на Юри, на всё его искалеченное тело, на каждую просьбу. Теперь Кацуки будет умолять, никогда не откажет. Как просто получилось, сам всё додумал. — Раздевайся. — властно, резко, — Прямо сейчас.       Ученик послушно стянул футболку, штаны, сполз на пол и встал на колени. Пол холодный, в комнате тоже слишком холодно, тело мёрзло и горело одновременно, лихорадка, всё в лихорадке и огне. — Да, Господин. — на пробу назвал так, и Никифоров кивнул, — Что мне сделать? — Всё то же, что и раньше.       Юри снова кивнул. Если подчиняться, хотя бы не изобьют. В конце концов, Кацуки заслужил это, участь любой шлюхи — подчиняться. Это даже может нравиться, только бы тело не болело так сильно, и так противно не было. Снимать чужие тапочки и лизать ноги, пожалуй, не лучшая участь. Вот так, палец за пальцем, осторожно, чтобы не было щекотно. Виктор стонет; стопы его дрожат. От большого пальца языком к пятке, обойти мозоль, снова не щекотать. Во рту пересохло, Юри на секунду замешкался. Шершавым языком будет неприятно, нужно старательнее. Другая стопа, и всё то же самое, даже руками нельзя прикоснуться, только языком и губами. Почти идолопоклонничество. Жертва ничтожна, чтобы прикоснуться к богу, нужно больше. Исцеловать руки, до обезвоживания, до полного бессилия, взять в рот каждый палец — снова, снова, облизать кольцо, не смотреть в глаза. Виктор закидывает голову, смотрит в потолок. В его мире теперь нет Юри, нет его отвращения.       Наконец, губами к члену. Побольше слюны, закрыть глаза и дышать носом по возможности. Виктор ударяет по щеке, остаётся мокрый след. Не думать, не думать, не думать. Сдержать рвотный рефлекс, Никифоров берёт за волосы. Спрятать зубы, дышать, расслабить горло, остальное сделают за Юри. За волосы и оттащат, как игрушку бросят на пол. Кацуки хватал ртом воздух, шумно сглатывая слюну и сперму. — В комнату.       Доползти и рухнуть там, где нет окон, постели, света. Куда Виктор не принесёт воды, кажется, больше никогда. Никифоров привязывает к крюку, и тело Юри не касается пола. — Я вернусь. Отдыхай.       Кацуки промолчал, бессильно закрывая глаза. Всё, что происходит — его вина. Виктор и сам болен. Его нельзя оставлять одного, он страдает, ему тяжело. Быть рядом, пока это возможно.