Желанное спокойствие

— Юри! — Виктор развязал верёвки спустя, кажется, вечность. Кацуки молчал, сил на стон не оставалось. Ног и рук он не чувствовал, и всё время надеялся, что одна из верёвок, проходящая так близко к шее, соскользнёт и задушит. Вопьётся в кожу. А Никифоров и не заметит, и не вспомнит даже, конечно, конечно, зачем ему эта грязь. — Как ты?       Вечный вопрос, Кацуки просто качает головой. Пусто. Никак. Очень нехорошо. Если быть точнее, то на грани между ужасно и отвратительно больно. Тошнота подкатила к горлу, Юри закашлялся. Виктор тут же открыл бутылку воды, приподнял, помог выпить. — Я не мёртвый. — прохрипел Кацуки. Почти что сожаление. — Прости. — ещё одно бессмысленное слово в пустоту. Ученик только кивнул, прикрывая глаза. От бессилия клонило в сон; попытка организма пережить боль и стресс. Виктор поднял на руки, почти уволок в спальню. Только не снова, только не опять, это… — Просто поспи. Хочешь есть? Я закажу доставку и принесу сюда. Отдохни.       Юри уже не понимал смысла слов, они оседали где-то на подсознании, он просто кивал. Что бы Виктор не сказал, соглашаться. Сам виноват. Тихо, еле слышно: «Прости». — За что?       Кацуки не отвечал, чувствуя, как медленно теряется, теряет сознание и силы для ответа. Тьма обступала со всех сторон, тело уже не просто ныло — становилось белым шумом. Спина коснулась простыни, но Юри уже не осознавал это. Не сон — бездна. — Я ужасен. — прошипел сам себе Виктор, — И это ужасно. — провёл рукой по рубцам Кацуки, по его коже, аккуратно, пытаясь не разбудить, — И он постоянно извиняется.       Стороны уже не спорили, потому что… Потому что о чём? Юри сильно пострадал, он даже не получал ничего за всё. То есть — вообще ничего. Даже телефон в руки не мог взять, даже не ел. Как кукла. Изнасиловали — молчит, связали — молчит. Есть-пить почти не просит.       Доставка везла суши, роллы, сладости и минералку. Неизвестно, когда Юри сможет выйти на лёд, и сможет ли вообще, но ему же нужно есть. Хотя бы какой-то дофамин. Курьер добирался больше часа, всё это время Кацуки беспрерывно стонал во сне в попытке лечь удобно. Просил воды — и Виктор послушно приносил, чуть ли не вливал в рот. Пусть спит. Может, хотя бы это восстановит силы.

***

      Без кошмаров, без снов, без времени. Тяжёлое забытье, Кацуки не ориентировался в пространстве, время играло в дурацкие игры. Сколько прошло: тысяча лет или день? Впрочем, ничего не менялось, Виктор всё так же сидел в гостиной, смотрел фильмы. Драматично вздыхал, незнакомый язык. Не слишком похоже на русский. Короткие согласные, звуков как будто не достаёт, смещённые ударения. Медленность. Юри прислушался, не пытаясь вылезти из постели. Высокие звуки. Как будто речь наоборот, и магнитофон зажевал плёнку. Да, что-то не из азиатских, не русское, не славянское вообще с их протяжными звуками, не латинское… Скандинавское?       Кацуки вылез из-под одеяла, обмотался простынью, как тогой, и вышел из комнаты. Совершил ошибку. Идти сложно, идти сложнее, чем когда-либо, ноги не слушаются, болят и ноют. Виктор не отводит взгляда от экрана, где мелким шрифтом субтитры. Знакомое лицо, актёр похож на Никифорова, но более мужественный и реальный, с раной на переносице, с мешками под глазами, как будто викинг. — Доброе утро. — произнёс Никифоров буднично, — Еда в холодильнике. Если хочешь, садись, я скоро досмотрю. — Что за фильм? — голос хрипит, Юри подслеповато щурится. — Охота. Смотрел?       Кацуки отрицательно помотал головой. Он вообще редко смотрел что-то не мейнстримное, тем более, европейское. Проще посмотреть дораму, в ней хотя бы всё ясно, и герои держатся за ручки спустя сорок минут. Европейские фильмы начинаются с секса.       В холодильнике суши и боул. Не самая здоровая еда, но можно, если ты не ел три дня, и тело уже не может функционировать. Юри налил себе воды, сел за стол. Тихо, поразительно тихо, потому что кухня далеко от прихожей, и всё такое… В голове — пустота. Еда безвкусная. Мир серый. — Это не фильм, это… — аналога в английском не нашлось, Никифоров произнёс на русском: — …pizdec. Во всех отношениях. Он — воспитатель, и его ложно обвинили в изнасиловании, и ему никто не верит, и даже собаку убили, боже. Кацуки шумно выдохнул. Самому бы забыть эти дни, почти удалось убедить себя, что всё приснилось. Но нет, Виктор как катком проезжал по всем травмам, никакого такта. — Вау. — без эмоций. — Как ты чувствуешь себя? — привычная тема, — Приятного аппетита. — Всё хорошо.       Простынь сползала по телу от каждого движения, открывая вначале руки, потом плечи и спину. Порезы и раны, следы от верёвок, ожоги на белой коже. Следы такой же охоты; Юри тяжело вздохнул. Перед Виктором уже странно стесняться чего-то, да и, собственно, неужели Кацуки не должен так ходить, как вечно виноватый? — Сходи в спальню за одеждой.       Грубый приказ, Юри даже вздрогнул, и послушно отодвинул тарелку с едой. Всё равно диета, лёд не будет ждать. Прикоснуться ко льду, к его холодному спокойствию, ощутить себя «почти дома». Встать, медленно идти, потому что какая может быть скорость с такими ногами? Шкаф в спальне, почти незаметный ночью, высокий, платяной — боже, как по-европейски. Резные ручки. Тяжёлые дверцы, и за ними футболка и джинсы, аккуратно сложенные. Как заботливо со стороны Никифорова. Юри провёл рукой по соседней полке, смахивая пыль. Что-то маленькое, шершавое, да, чёрт, это и есть ключ! Кацуки почти схватил его, почувствовав руку на плече. Сердце забилось отчаяннее; Виктор, Виктор, Виктор… — Хозяин? — Что у тебя в руках? — ещё холоднее, кажется, Никифоров зол. Тело, в ожидании новой пытки, заныло. — Одежда. — Ключ, идиот, отдай. От-дай. Мне. Ключ. — тренер буквально прошипел слова. — Я что, взаперти? — слишком ехидно, слишком насмешливо, как будто в попытке защититься. Виктор молчал. Не обернуться на него, не смотреть, не дышать. Как в том дешёвом ужастике. — Прости, Виктор. Прости, пожалуйста, может, мы не будем… — Юри медленно оборачивался, поднимая руки над головой и пряча лицо, садясь тут же на пол. Если сгруппироваться, падать не так больно, и есть пространство для манёвра. Чтобы выставить ногу, толкнуть ей со всей силы. Виктор должен упасть, и можно выбежать, с расчётом на неожиданность должно получиться.       Никифоров не дрогнул. Схватил за запястья и силой разогнул кулак, забирая ключ. «Кажется, мы договаривались» — громкий злой шёпот. Кацуки вздрогнул, отвернулся, вжимаясь в стену. Раскрыл рот в безмолвном крике, зажмурился. «Пожалуйста, не бей меня, не насилуй меня, я ничего не скажу, я не хочу умирать». — Прости. — ещё тише, и слишком нервно. — Вставай. Поднимайся. — если бы Юри не жил с Виктором эти дни, он бы поверил ласковому голосу и протянутой руке. — Нет. — твёрже, чем сам от себя ожидал, — Я не встану, пока ты не вернёшь ключи. Никифоров не касался Кацуки, но Юри чувствовал, будто плавится кожа. Ресницы, брови, волосы горят в пожаре, огонь опаляет кожу, чёрный дым, удушающе мерзкий запах, отчаянный крик. Тренер взял Кацуки за руку — как верёвкой опутал, и дёрнул, заставляя встать. — Ты будешь умолять меня закрыть тебя в комнате. «Я не буду умолять тебя ни о чём».       Человек, загнанный в чёрную комнату не способен к сопротивлению. Довольно очевидная мысль, и если человеку ещё и заткнуть уши и рот, получится что-то похожее на червяка. О самоуважении или гордости речи идти не может, нет, мысли куда-то пропадают, тело цепенеет. Хорошо, если Виктор не изобьёт, не свяжет и не оставит так. Можно ли после этого выйти на лёд? Можно ли вернуться к родителям? Можно ли жить дальше, и делать вид, что всё хорошо?       После того, как тренер ударяет по спине, как заставляет целовать обувь. Грязная подошва, привкус пыли, пепла, железа. Невыносимая горечь. «Не сплёвывай» — и Юри шумно сглатывает, и продолжает. Он не видит, но чувствует, как на лицо наступают. Нет, нет, нет…       Зубами развязать шнурки; ждать пока принесут воды. Виктор заставил полоскать рот, сплёвывать прямо на пол, и только потом касаться пальцев ног. Юри почувствовал привкус спирта на языке, нет, не вода, водка, обеззаразить организм.       Руки завязаны за спиной, и ноги тоже, остаётся только корчиться. После ног тоже нужно прополоскать рот, и Кацуки чувствует, как пьянеет. Ему кажется — поднеси спичку, и всё загорится, и снова этот фантомный запах… Юри выполняет механически каждое действие, механически искусственно стонет, произносит на выдохе «Прошу вас, Господин, Хозяин, пожалуйста». Ужасно тошнит.Слишком сильный удар; Кацуки выворачивает на пол, изо рта только желчь и вода. Пинок в живот и по лицу. Виктор хватает за волосы, и тычет, как котёнка, заставляя слизывать с пола всю грязь, и снова, и Юри буквально не чувствует ничего. Никакого страха больше. Он заслуживает. Снова водка, теперь нужно отсосать, и никакого возбуждения. Боль, боль, боль, всё тело из боли, теперь он — мусорное ведро. Интересно, будут ли бросать пластиковые стаканчики или окурки?..       Кацуки отталкивают носком ботинка, словно бы брезгуют коснуться руками. Да, конечно. Слишком отвратителен. Слишком мерзкий, и можно запереть его в комнате, только не вот это вот снова, не эта обжигающая водка прямо в горло. Виктор не разрешает закрыть рот; слёзы катятся по щекам Юри. — Простите, хозяин. Кончилось. Снова всё кончилось, и он в комнате один. Никифоров хлопнул дверью, уходя, Юри только слышал поворот ключа в замке. Как-то слишком громко. — Виктор… — тихий стон, проползти на животе к двери, попытаться открыть, и снова тошнит, выворачивает прямо на пол и кожу. Отползти хотя бы от этого. Свернуться. Спать. В голове единственная мысль, только: «Я во всём этом виноват, только я, не нужно было брать ключ, нужно было оттолкнуть, я не должен был, я вызвал гнев и злость, я только это и могу вызывать…» — и так по кругу, снова и снова. Сил даже хватило на слёзы, слишком уж горькие и больные, как в бреду. Холодный пол, а телу слишком горячо. Спиной к стене, почувствовать хотя бы какую-то прохладу. Хорошо бы совсем уже ничего не ощущать. Это достойная участь недостойного ученика.