Изнанка

      Достаю церемониальный наряд — надеваю его редко, лишь по случаю больших праздников. Тончайшей ткани голубая туника, темно-синий замшевый камзол, изящно вышитый серебром, струящийся кафтан без рукавов цвета мифрила под луной, высокие мягкие сапоги с изысканной шнуровкой и диадема, символ статуса Принца, легкая, словно перышко, но крепкая, как алмаз. Все это, аккуратно сложенное, отправляется в сдельную сумку.       В дорогу одеваюсь простым воином Лихолесья: туника, куртка, наручи, перевязь лука, меч на пояс, запасной нож в сапог, стрелы в колчан и плащ-невидимка, теплый и легкий, с большим капюшоном и фибулой в виде кленового листа.       Давно я не выезжал за пределы дворца в таком обличье. В сторожевые отряды я попадаю редко из-за постоянных тренировок, в разведке был пару раз, и то на простейших заданиях. А до уровня летучих отрядов еще работать и работать. Каждый мечтает попасть туда. Это элита, лучшие из лучших, способные не только мастерски убивать врагов, но и в совершенстве владеющие осанвэ.       В лесу на удивление спокойно, и никто не тревожит королевский отряд. На ночлег останавливаемся возле небольшого ручейка, одного из множества притоков Лесной.       Даже полдня езды не лучшим образом сказываются на самочувствии. Болят затекшие ноги, от постоянной тряски ноют перетруженные мышцы. Слезаю с Огонька и тяжело опираюсь на него, чтоб не упасть. Перехватываю обеспокоенный взгляд отца. Он чуть хмурится, но молчит.       На Лихолесье спускается ночь. Яркие искры костра отбрасывают причудливые тени, ветер чуть колышет пышную листву. Вдалеке ухает филин, пронзая тишину леденящим душу криком. У огня тепло и уютно.       Медленно сжимаю и разжимаю кулак на левой руке. Напряжение мышц отзывается болью в предплечье: за пару дней переломы не срастаются даже у эльфов. — Хватит мучить себя, — отец тихонько подсаживается рядом и накрывает руку своей. — Ты делаешь только хуже. — Глупо получилось, — вздыхаю и поджимаю губы. — Как с такой рукой научишься исправлять ошибки? — Терпение и труд. У тебя сейчас есть время подумать, как нужно ставить блок, чтоб такого не повторилось. Все движения идут через голову. Подумал, как правильно, и сделал. Потом уже приходит мгновенная реакция, автоматически выставленный правильный блок, тысячу раз проученная траектория ножа.       Крепче обнимаю рукой колени и опираюсь о них подбородком — шишка от падения уже почти не болит, только до сих пор страшно снова упасть ничком, потеряв равновесие во время борьбы. Поэтому на уроках приходится тщательно контролировать свое состояние, чтобы боязнь падения не повлияла на скорость реакции. Упоминание ножей наводит на мысль о давно интересующем вопросе. — Почему ты учился у Туорна? Клинки явно не твоя стезя. — О, сынок. Это называется воспитательный эффект, — улыбка едва трогает уголки королевских губ. — Я всегда любил поспорить с отцом. Характер у меня был несладкий. И я очень хотел научиться сражаться парным оружием. Элитное искусство, красивое и изящное, только для избранных, я спал и видел, как я покоряю всех девушек Дориата эффектной «мельницей». Орофер был человеком практичным, он прекрасно понимал, что природа во многом определяет то, каким оружием нам удобнее сражаться. Но, видимо, мое постоянное нытье его достало, и однажды вечером у нас состоялся серьезный разговор. Отец позволял мне учиться парному оружию у лучшего воина, но в дополнение ко всем остальным практикам. И я поклялся не прекращать обучение, пока мой учитель не сочтет меня достойным противником. — Ну, ты попал. — Да, я тогда не догадывался, насколько это будет тяжело. Туорн тренировал меня так, будто никаких других занятий у меня не было. Если отец передавал мне государственные дела, то мы занимались ночью. Я усвоил два урока на всю жизнь: бойся своих желаний и не ограничивай себя рамками сознания. Туорн жесток, да, это так, но без его тренировок я никогда бы не стал тем воином, каким являюсь сейчас, хотя боец клинками из меня все равно никудышный. А тобой дед бы гордился. — Я с Туорном еще не сражался ни разу. Вот как начну, посмотрим, можно ли мной гордиться, — пытаюсь свести разговор на шутку, почувствовав смену настроения отца. — Ты уже делаешь успехи, — он пододвигается ближе и крепко обнимает за плечи. — Скажу по секрету, Туорн еще ни разу не являлся ко мне с требованием прекратить с тобой занятия. — Правда? Значит… — вспоминаю, сколько раз мастер грозил от меня отказаться, как от полной бездарности. — Да-да, — понимающе кивает отец. — Он по-другому не умеет. И не будет, потому что для слабых на поле боя места нет.       Отец суровеет и задумчиво смотрит в огонь. — Как бы я хотел, чтоб ничего этого не было. Чтоб мы продолжили жить в старом горном дворце, а не бежали сюда под натиском темных сил. Чтоб победа на Дагорладе была полной, а не обернулась новой войной, где мы остались одни против растущей мощи Дол Гулдура. Не знаю, что ждет нас впереди. Продержимся ли мы, пока великие мира не осознают, что зло не удалось искоренить в войне Последнего Союза.       Отец поворачивается ко мне и пристально смотрит в глаза. — И ты, мой наследник, должен быть готов защитить себя и свое королевство.

***

      Миллет, тяжело вздохнув, присела в кресло. День выдался тяжелым — сложная операция на раздробленном бедре мечника с южной границы вымотала целительницу до предела. Не успела она налить вина, как в дверь постучали. «Кого принесло ко мне в такой час» — напряглась Миллет. Причин могло быть несколько, и ни одна не сулила ничего хорошего. — Войдите.       На пороге появился Туорн и коротким кивком поздоровался: — Не помешал? — Нет, что ты, проходи, — Миллет умело скрыла удивление. Мастер клинков всегда держался отстраненно, был немногословен и мало с кем общался. — Вино будешь? — Да, пожалуй.       Пока Туорн устраивался в кресле напротив, Миллет сбегала за вторым бокалом и плеснула туда вина. — У тебя есть обезболивающее? — Нога беспокоит? — целительница опытным взглядом скользнула по лицу собеседника. Простой обыватель не заметил бы подергивающуюся жилку у виска и умело скрытые сжатые зубы. — Есть немного, перенервничал на днях, а она на такое реагирует.       Миллет удивленно подняла брови, но расспрашивать не стала. А перед глазами Туорна снова и снова падал на колени принц с перекошенным от боли лицом.