Вы ненавидите меня так страстно

      Когда Тоффи получил высший балл за Историю Мьюни, Баттерфляй ничего не сказала. Когда Тоффи начал собирать вокруг себя дружелюбные компании, Баттерфляй ничего не сказала. Когда Тоффи со слащавой улыбкой пожелал ей приятного аппетита, Баттерфляй ничего не сказала. Но когда в этот раз преподаватель искусств, всегда называющий Мун самой талантливой, способной и терпеливой, при всем классе пылко расхвалил работу Лизерда, сердце принцесски тронуло обидой.       Баттерфляй ничего не сказала.       Мун порывисто зачеркнула написанную секундой назад строчку. Девушка поморщилась от неприязни к собственному поведению и отодвинула лист в сторону. Принцессе хотелось подняться, пройтись из стороны в сторону, в общем, отвлечь собственный разум от эмоций. Но Мун сидела в школьном дворе и не решалась привлекать внимание прочих учеников. Легче оставаться тут, в тени дерева с пышной кроной, которая начинала уже опадать, и наблюдать за окружающим миром. Наблюдать, но не быть.       Медленно выдохнув, Баттерфляй взяла в руки собственные записи и принялась перечитывать. По мере прочтения лицо ее приобретало все более ожесточенный вид. В кино люди обычно пафосно выкидывают свои творения, листы подхватывает ветер и уносит в неведомые дали, либо творец ожесточенно кромсает свои работы и с безумным наслаждением наблюдает, как те горят. Но Мун не была в кино. Либо актрисой она была крайне неправдоподобной, неинтересной, шаблонной. Девушка позволила себе только покрепче сжать листы, тем самым помяв их по краю.       Все не то!       Прикрыв глаза, принцесса принялась массировать виски указательными пальцами. Признаться, ей никогда это не помогало. Но упорно, день за днем, Мун продолжала выполнять это действие, словно компьютер, запрограммированный определенным набором функций. Быть может, так и было. Может, это маленькая Флай видела, как гувернеры и гувернантки проделывали подобный массаж, когда кроха нажимала не ту клавишу на пианино, вырисовывала кривую букву, фальшивила в пении. Трудно представить их выражения лиц, увидь они сейчас свою ученицу в таком состоянии. Учили, учили, а итог? — Осень приходит с потекшей тушью.       Мун от неожиданности не сразу поняла, что это голос извне, а не ее мысли. — В желтом платочке, укутанная в утренний туман, Жалуется мне на дождь и всемирный обман. — Отдай! — Баттерфляй подскочила с места.       Тоффи поднял один из листов выше своей головы, театрально жестикулируя. Вот из него актер бы вышел превосходный. Не обращая внимания на гневный взор принцессы и ее приказы немедля прекратить, монстр с огромным удовольствием продолжал читать ее стихи. — Жалуется крайне много, но это такая... — сделав неопределенный жест рукой, Лизерд смолк на секунду и взглянул на разгневанную девушку, — ...чушь.       Воспользовавшись секундной заминкой, Мун выхватила свою работу из ослабевшей хватки ящера. Тот не особо расстроился, виду даже не подал. Будто это он позволил ей. Баттерфляй поджала дрожащие губы, впившись взглядом в совершено спокойного юношу. Во рту горчило от того количества яда и желчи, скопившихся на кончике языка.       Леди не подобают бранные речи, тем более, таким, как ты.       Будучи маленькой, Флай могла позволить себе задать неуместные вопросы, вроде «Почему ругаться нельзя только леди?» или еще более жуткое «Чем я отличаюсь от других?». Теперь Мун была взрослой и разумной девушкой, которая не спрашивает всякие глупости. — В чем дело, принцесса? — мелодично промурлыкал Тоффи, предвкушая волну агрессии, которая вот-вот обрушится на него.       Баттерфляй молчала.       Девушка шустро собрала свои записи, сложила их все в небольшую записную книжку и поспешила к школе. Монстр еще несколько секунд стоял под деревом, наблюдая за удаляющимся силуэтом. Такого он не ожидал. Опомнившись, Лизерд бросился следом за принцессой и быстро поравнялся с ней. — Игнорируешь? Не очень-то вежливо, — подметил Тоффи ровным тоном, краем глаз поглядывая на реакцию. — Прошу прощения, — губы Мун исказились так, будто она готовилась произнести древнее проклятие, способное погубить монстра в ту же секунду.       Но прозвучало лишь «прошу прощения». — Принцесса, я не думал, что мои шутки вас заденут, я просто желал... — Тоффи ловко обогнул свою жертву, прижал руку к груди в районе сердца и готов был к галантным разъяснениям. — Все в полном порядке.       Монстр остался в пустом коридоре, прижимая руку к сердцу, застыв в легком полупоклоне. Флай легко пропорхнула мимо него, бесшумно, легко, мгновенно. Могло показаться, что это пролетела мимо хрупкая бабочка. Двери за принцессой в кабинет закрылись, прозвенел звонок, а Лизерд продолжал стоять на месте.       Она не злилась. Она ничего не делала. Она — лишь жалкая бабочка, которая порхает где-то на фоне, никому не заметная и не нужная. Такого Тоффи никак не мог ожидать. Он испытывал нечто, схожее с разочарованием. Неужели вчерашнее, произошедшее в ванной комнате — самое максимальное проявление ее чувств?       Как назло, слишком хорошая память сыграла со своим обладателем плохую шутку. Перед глазами так и застыли аккуратные буквы.

Акварель легкая, бледная, неживая, Очень похожая на меня…

      Зачеркнутые строки вызвали у Тоффи легкое волнение. По стихотворениям принцессы можно было бы судить о ее внутреннем состоянии. Так что же там столь жуткое, что Мун не захотела излагать это на бумагу?       Что-то мелькнуло в разуме Тоффи, и он вмиг успокоился. Он явно понял нечто важное. По крайней мере, он сам свято верил, что это нечто — важное. Оправив свитер, монстр вошел в кабинет с вежливым извинением за опоздание.       Бабочки долго не живут.

***

      Мун дышала прохладным осенним воздухом. Аромат пожухлой листвы, корицы, горячей выпечки и пыли со старых книг. Девушка стояла в одной легкой ночнушке и совсем скоро замерзла. Прикрыв окна, не без доли печали, принцесса в последний раз взглянула на ночной пейзаж.       Опустившись на кровать, Баттерфляй достала из-под подушки ту самую записную книжку. С аккуратностью девушка перелистывала страницы, взглядом цепляясь за отдельные фразы. Некоторые все еще находили отзвук в ее сердце, спустя все то время с момента их написания. Но большинство из них теперь казались чужими, написанными кем-то другим, непонятным и не понимающим ее. Подобные изменения в себе Мун отмечала с тоской, но ничего поделать с этим не могла.       Просто я взрослею — это нормально.       Принцесса хотела себя хоть как-то утешить. Пора уже не хвататься за пережитки прошлого и детские мечтания. Время, оно же как песок, все просыпается и просыпается сквозь пальцы. С этим песком уходят и прежние переживания, ощущения и взгляды на жизнь.       Но иногда так хочется сжать руку в кулак и прекратить все это.       Отмахнувшись от одних неприятных размышлений, Баттерфляй вспомнила о сегодняшнем происшествии. На душе стало гадко. Тоффи оставлял после себя нечто скользкое, липкое, холодно пачкая нежные, кристально чистые мысли девушки. Как же это отвратительно. А он еще позволяет себе столь наглое поведение! Мун хотелось бы возмутиться, но и этого она сделать была не в силе. Каждый раз испытывая негативные эмоции по отношению к монстрам, принцесса начала испытывать и муки совести. Закон о Равенстве, родители, спокойно принявшие новый порядок, улыбчивые школьницы и школьники, окружающие Лизерда — все это заставляло Баттерфляй воспринимать себя как нечто злое и неправильное.       Ошибка.       Должно быть, все те многочисленные преподаватели массажировали виски не из-за ее проколов. Они смотрели на нее, на одну сплошную ошибку, которая в будущем будет лишь хуже, и у них начиналась головная боль.       Дрожащими от нахлынувшего к себе отвращения руками, Баттерфляй начала писать. Ей хотелось сотворить нечто действительно удивительное, прекрасное, то, после чего люди аплодируют стоя. Нужно было доказать всем, что Мун Баттерфляй правда чего-то стоит.       Заснула принцесса среди измятых листов, крепко сжимая в руках ручку. Даже во сне лицо ее выражало крайнюю степень напряжения. Теперь она не была достойна покоя, даже блуждая в царстве Морфея. Сон ее был неспокойный, вымазанный чем-то черным и липким, это нечто втекало в ее легкие с каждым вдохом.       Она захлебывалась. Черт возьми, она захлебывалась уже столько лет.       Но теперь нечто темное, смертельное грозило несчастной принцессе. Это нечто с огромным удовольствием вонзило бы острые иголки в хрупкие, полупрозрачные крылья и пригвоздило бы еще живую бабочку к стене.       Мун так и не смогла ничего написать. Теперь Мун казалось, что она ни на что не способна.