Брак по расчету

Открыв глаза, Драгнил оказался в глубоком и темном лесу, а в руке его был нож. Он судорожно вскинул руку, пытаясь бросить нож на пол, но он будто приклеился к его ладони. С другой его ладони капала кровь, а сзади слышался тоненький, но безжизненный голос. — Папа… Папа… — Нацу обернулся, сердце его непрерывно стучало, а глаза бегали по всему лесу, выглядывая, но никого не было. А голоса эти становились все громче и громче, затем слышался плачь и женские крики… Они душили его, недавали открыть глаза, все появлялись и появлялись в его памяти… — Ты убил меня, убил… Меня… Он понимал, что это сон, что ему чудиться, но он не мог ничего с собой поделать, мозг его отключался, а крики, казалось, заселяли голову, приводя Нацу в полную прострацию. — Господи… Господи… — подорвался он с кровати, быстро подойдя к столу с холодной водой, омыв ею свое тело, и тяжело выдохнул. Эти кошмары мучили его каждую ночь, бросая то в холодную дрожь, то в горячий пот… И каждую ночь он отчетливо слышал голос девочки, и все чаще, вместе с этими снами, Драгнила стал сопровождать сонный паралич. Вот уже как четыре месяца, Драгнил живет далеко за городом, в доме одного фермера, которого знал при жизни его отец. Он распрощался с прошлой жизнью, Лисанной, и всем, что тревожило его душу. Он работал со скотиной, каждое утро кормил ее, помогал, а вечером, шел к реке, садясь у дерева и рисовал то, что видел глаз. И каждый раз, все было по разному: то солнце ярко-красного цвета, опускающиеся в воду; сероватые сгустки облаков, предвещающих дождь; или же ясное и чистое небо, с привычным желто-оранжевым закатом. И порой, рисуя эти мимолетные пейзажи, он стал невольно чиркать черты лица, сам не понимая, что в итоге, рисовал Люси. Рисовал по памяти, спустя почти пять месяцев, он все же немного забыл, как она выглядит. И на душе его вновь стало тоскливо, невыносимо больно. Его загрубелые от тяжелой работы пальцы, каждый раз пытаясь рисовать черты лица Люси, казалось, мало-помалу касались самой нежности. Самой праздности. Самой жизни. Порою, Нацу думал о том, что ему не стоило тогда заниматься любовью с Люси, и, что если бы они просто вовремя разошлись, ничего бы не было. Но, в его душе сразу-же поселялись противоречия, ведь вскоре, Люси сама целовала его, и просила, умоляла блаженства еще больше… И вот, от их сладостной любви, появлися их плод… И в моменты таких воспоминаний, Нацу становилось плохо, до тошноты. Его начинало трусить, а на глазах наворачивались слезы. С матерью он время от времени переписывался фразами: «Жив, здоров». Миссис Драгнил же, не находила себе место, ведь чувствовала вину за случившиеся. Но, горевала она не долго, совершенно не ощущая жалости к своей неродившейся внучке или полуживой невестке. Но сказать, почему тогда так и невзлюбила Люси, она еще не осмеливалась. Свой дворец он сдал в аренду одной семье, которая выплачивала ему каждые два месяца. Но порою, Драгнил думал о том, чтобы окончательно его продать и никогда не возвращаться в город. Ведь не переживет, если увидит Люси, не сможет даже ступить шагу, и душа его, навсегда померкнет. По привычке своей или же натуре, Драгнил всегда был одиноким волком, даже в своей семье, и пожалуй, это было единственным, что связывало его со своим дядей.

***

Нью-Йорк. Июль, 17 — Поймите, тут выбора нет! — чувствуя грань своего спокойствия, сказал доктор. — Нет, вы не можете так говорить, ведь однажды, всего пять месяцев назад… — Это было чудо! — наконец крикнул он, а от нервов его пробрало потом. — Я до этого видел таких случаев раз или два. Но этот ребенок, выживший тогда непонятным чудом, либо умрет либо даст умереть своей матери. Тетушка Хартфилия поднесла носовой платок к лицу, вытирая слезы. Сердце ее рвалось, а нервы были на исходе. Как устали они бороться, как устали терять и вновь обретать надежду. Пять месяцев назад, у Люси случилась угроза выкидыша, и ребенок остался жив. Это действительно было чудом, несмотря на то, что самочувствие матери было ужасным, ребенок изо всех сил рвался в этот мир. Тетушка и Джувия часами сидели возле Люси, не давая ей вздохнуть лишний раз, дабы уберечь ее и ребенка. А ей самой, не говорили ни слова о выкидыше, а ужасное происшествие с Нацу, она почти не помнила. А забыть все это ей до конца помогала мама — миссис Лейла, которая жила вместе с ней. И вот, когда срок подходил к концу, послушав Люси, доктор вынес вердикт: либо ребенок родиться мертвым, так как матка не способна к рождению и шансы уж очень малы, либо ее организм не выдержит и она умрет. Лейла каждый день была вся на нервах, плохо спала и часто плакала. Ее нередко хватало сердце, и каждую ночь, когда она засыпала в кресле качалке, держа руку дочери, просыпалась от ее любых вздохов. Однажды ночью, она вновь проснулась, и подошла к окну, где виднелась большая луна, с синеватым оттенком. Лунные свет падал на ее истерзанное нервами бледное лицо, на слегка сморщенные белоснежные и теплые руки. Лейла долго смотрела на эту луну, будто знала ее, как родную. Смотрела и знала многое… Присев обратно в кресло, она вновь положила свою ладонь на ладонь дочери, хрипловатым и уставшим голосом проговорив: — Так велено, моя милая, так велено. И на следующий день, уже не проснулась. В тот же день, у Люси случились прежде временные роды. Она бешено кричала, даже не чувствуя боли в животе, а лишь в своем сердце, от потери матери. — Ненавижу! Ненавижу! Выньте его из меня! Мамочка… Аа-аа!.. — прорезался хриплый голос. — Милочка, прошу вас, поднатужитесь, дайте ему шанс… — лепетала молоденькая медсестра, — Он так старается… — Нет! Пусть он лучше умрет! Я так намучилась с ним… Мама… Мамочка! Как же я намучилась с ним! Продолжала кричать Люси, а руки ее сжимали и рвали простынь. Тетушка и Джу ждали в коридоре, такие же поникшие от утраты, они уже не на что не надеялись. Но в глубине души, у Джувии, таилась все же маленькая надежда, что выживут оба. — Не говорите так, все через это проходят! Давайте, еще немного! — поглаживая голову Люси, проговаривала медсестра, пока доктор помогал ребенку вылезти. И Люси, закричав, казалось, на последнем вздохе, смогла наконец его родить. Это оказалась девочка. Доктор выжидающе смотрел на нее, но от ребенка не исходило ни вздоха, ни крика. Он быстро понес ее в другую комнату, а когда вышел оттуда, лицо его выглядело нервным, обеспокоенным и слегка поникшим. — Мисс Люси жива, — быстро начал он, не смотря в глаза Джу и Тетушке, — А ребенок — сами понимаете… — договорил он и скрылся за дверью комнаты, оставив дам с онемевшем лицом. Джу сразу же расплакалась, припав к плечу Тети, а та, немало повидав на своем чеку, молча гладила ее по голове, глядя куда-то сквозь окно, а взгляд ее был опустевший.

***

Спустя два месяца. После родов, Люси, благодаря Тетушке и Джу, быстро пришла в себя. Аппетит ее усиливался с каждым днем, а спина и ноги также стали чувствоваться лучше и не оттекали, как раньше. Жизнь, вроде бы налаживалась… Но со временем, Люси впала в депрессию. Пока ребенок находился в ее животе, она только и ждала, чтобы скорее родить его любым способом, живым или мертвым. Чувства ее в тот момент были на уровне чувств овоща. Но когда это все-таки случилось, девушка ощутила непереносимую потерю, словно Люси потеряла часть себя. Во время беременности, она не стремилась задумываться, почему так не хочет и не пытается полюбить этого ребенка. Весь ее гнев был направлен на Драгнила, но ребенок был не причем, и глубоко внутри она осознавала это. Всю свою жизнь, Люси не любила заострять внимания на мелочах, как и посчитала эту сделку с Нацу очередной мелочью, с которой она готовилась в нужное время просто распрощаться. Из-за постоянной злобы, Люси делала себе только хуже, а ребенку в частности. Она все не могла забыть его поступок, который еще дополнился и ребенком, новой тяжестью. Но сейчас, зная, что ребенка больше нет, и нет тех проблем, Я должна чувствовать легкость и радость, ведь так? — все чаще спрашивала Люси себя. Но нет. Нет никакой легкости, нет никакой радости, нет ничего. Если до этого, все казалось ей серым, то сейчас, пустым и не нужным. — Как бы ты выглядела? — лежа на кровати, поникшем тихим голосом спрашивала Люси у пустой комнаты, — С моим ли глазами? — слезы начали жечь ей лицо. — Моя девочка… Я бы полюбила тебя… Я бы смогла, смогла, смогла! — усиленно выкрикивала она, стуча рукой по подушке и заматываясь в нее с головой. Позже, Люси решила осмотреться у известного врача-гинеколога и узнать, все ли у нее в порядке. Врач сказал ей, что больше, детей иметь она не сможет. Около минуты, пустым взглядом, Люси смотрела на белую стену, где врач, сидя недалеко за своим столом, что-то бормотал себе под нос. — Спасибо. — ровно произнесла она, не дослушав его и направилась домой. По дороге, Люси наведалась на могилу дочери, где не было даже фотографии и, с минуты помолчав и положив желтые лилии, она отправилась к матери. — Так меня наказывает Бог — я знаю. — гладя фотографию Лейлы, сказала Люси. — Я буду нести этот грех до конца своих дней. Я бы никогда не смогла стать такой благородной и любящей матерью, как ты.

***

Нацу шел по извилистой песчаной дороге, ведущей к домам, где живут уже знакомые ему люди. Живя на ферме уже пол года, Нацу успел обзавестись новыми друзьями. И порой, возвращаясь к своей прошлой жизни, он сравнивал этих людей с теми, с кем он дружил раньше. Это было другое, высшее общество, где при слове «фермер» все громко смеялись. Общество, где к месту был только покер, пышные балы или светские приемы, деньги и девушки, продающие свое тело. Единственные, с кем он до сей пор, хоть и изредка общается — Грей, Эльза и Гажил. Но, у всех у них свои заботы и все та же бурлящая жизнь. А он… Он давно забыл эту жизнь. Здесь, в деревне, смотря на красивейшие закаты, пейзажи природы, которые открывает зеленая долина холмов и полей, Нацу переосмыслил всю свою жизнь. Чистый воздух и заботы деревенской жизни, которую всегда за него выполняли слуги, помогли успокоить его душу. И вот, в очередной вечер, он направлялся к Дону и Кендис, которые жили неподалеку от него, и тоже работали на ферме. — Дядя Нацу! — послышался мальчишеский озорной голос, как только Нацу подошел ко двору. — О, Филипп! — он поднял мальчишку на руки, щекоча его. Драгнил обожал его, как, впрочем, и всех детей. Они всегда казались ему такими интересными, очень чувствительными и, до боли смешными. А уж мальчишки и подавно! Драгнил вошел в дом, где его широкими объятиями встретил Дон — это был крепкий и высокий мужчина, с бородою и добрыми круглыми глазами. От него прямо так и веяло этой деревенской мужественностью. И Нацу очень полюбил его. — Как жизнь?! — хлопнув Нацу по плечу, широко улыбнулся мужчина, — Все рисуешь? Молодец, говорю — у тебя талант. Драгнил рассмеялся и присел за стол, а вскоре, из комнаты вышла Кендис — невысокая женщина, с заплетенными на голове темно-русыми волосами. Выглядела она всегда очень опрятно и свежо, воодушевляя всех своей нежной улыбкой. — Нацу, я так рада видеть тебя. Филипп все никак не мог дождаться, когда же ты наведаешься к нам. — наливая ему чай, пролепетала она. И неожиданно, из комнаты донесся детский плач. Кендис тут же ринулась в комнату. — Дон… — растерявшись, начал Нацу, — Это Кетти? Она же, как ты говорил, уснула у твоих родителей. Мужчина тяжело вздохнул, наливая себе кружку пива и сел за стол к другу. — Да нет… Кендис прогуливалась с Филиппом вечером возле реки и… Она как услышала плачь, так сразу и побежала на него. Ты же знаешь, какая она у меня. И, как увидала ребенка, так чуть и не умерла на месте. Весь синий, плачущий и голодный. Кендис, конечно же, взяла его к нам, обогреть так сказать, откормить грудью… — Откуда же он взялся там, в лесу? — онемевшим от ужаса голосом произнес Нацу. — Она. — сказала ласково Кендис, выйдя из комнаты с ребенком. — Это девочка, Нацу, взгляни на нее. Она просто прелесть. Драгнил бережно взял девочку на руки, и, как только он посмотрел на нее, все внутри него перевернулось. Какой же милой она была, благодаря сверкающим зеленым глазкам и пухлым щечкам. Девочка активно махала ручками туда и сюда, трогая то нос Нацу, то волосы. — Так жаль, что у нее никого нет… — садясь возле мужа, грустно протянула Кендис. — Мы, к сожалению, не можем ее взять, у нас место мало, да и Кетти маленькая… — продолжил Дон, — Но оставлять такую кроху одну… — Больше не одну. — улыбаясь малютке, сказала Нацу, чем удивил друзей. — Нацу? — Кендис непроизвольно улыбнулась, догадываясь, о чем говорит Нацу. — Да, я удочерю ее. Наверняка ее родители умерли, а другим она не нужна… Как и я. Она ведь такая прекрасная, такая необыкновенная… И веселая! — снова улыбнулся он, когда малютка схватила его за нос. И Дон с Кендис заметили, как жизнь снова вскипела в нем. Как захотелось ему заботиться о ком-то, захотелось жить и кричать об этом. Ведь все это, будят в тебе дети, которые умеют видеть счастье в мелочах, и все самое интересное, в обыкновенном.  — Мэри… — качая малютку, ласково протянул он. — Мэри Драгнил… Она стало его подарком судьбы, его благословением с небес. Его ангелом. Его маленькой дочкой Мэри.