Снег, лес и камень

Когда Иро впервые после всего случившегося пришел к Ниффе, кажется, прошло уже несколько месяцев со смерти старухи, и землю только-только укрыл первый снег. Снегопад начался ночью накануне, слишком ранний, слишком яростный и неутомимый, белое небо болезненно рвалось на ветру и опадало клочьями, клочья эти отказались стаять на утро - так наступила зима в тот знаменательный год, в который умерла старая Хёг. - Ты болен, - обронила она безразлично, когда его громоздкая тень показалась в проёме распахнувшейся настежь двери, но так и не обернулась, только еле заметно поежилась от потянувшего снаружи сквозняка, - у тебя лихорадка. Ступай домой. Прежнюю хозяйку хижины воин, разумеется, послушался бы, вот только тело её покоилось в земле с самого исхода весны и, наверное, уже схватилось льдом - в их краях перво-наперво промерзала почва. - Смелая больно стала, а? - прохрипел он, прикрывая дверь и не отводя волчьего взгляда от маленьких белых ладоней, методично перебирающих ворох иссушенных трав, рассыпанных по столу. От хрупких пальцев, что прежде всегда дрожали в его присутствии. Её руки на мгновение замерли: кажется, Ниффе вспомнила о том же, и оттого стала рассматривать их с каким-то даже удивлением. Тишина повисла-протянулась между ними, его невысказанной, угрожающей злобой, её обманчиво-мягкой настороженностью, прерываемая лишь мерным треском дров и завыванием пурги снаружи, выдающая коль много изменилось в каждом из них за эти месяцы, и коль мало - между ними. Тишина кружилась снегом и множилась лицами стерегущих - навсегда ушедших и навеки оставшихся - лицами, скалящимися-зовущими из темноты. Новый порыв ветра принес свист и улюлюканье откуда-то со стороны деревни - крестьяне праздновали Самайн и жгли костры. Тонкая неясная фигура в слабом свете очага будто б отмерла и, набрав полную горсть сухоцветий, бросила их в небольшой котелок, подняла и затем поставила его на огонь. - Ты не спросишь, зачем я пришел, дорогая? - улыбнулся-оскалился он и сделал шаг к ней, сбрасывая капюшон и расстегивая мокрый, пропитавшийся льдом и холодом плащ. Издевка хлестнула плетью: первое время, запертая в кладовой, Ниффе задавала ему этот вопрос - потом он, конечно, отпал сам собой. Узнавание вспыхнуло в её бессовестных глазах, горькое, острое-аж-ни-тронь узнавание вперемешку со страхом, тем самым, что из раза в раз заставлял её отпрянуть назад и попытаться слиться со стеной - в жалкой попытке спрятаться за неимением других вариантов отступления. И ужас её даже пах по-прежнему. Правда, теперь Ниффе было куда бежать - не было больше той кладовой, не было тяжелых засовов на двери, не было чумазой чужеземной девочки, диковатой диковинки, его невольной пташки. Была новая, пускай и совсем юная, хозяйка леса, от которой веяло крепнущей силой, уж кому следовало чуять это, как не Иро, которого с измальства воспитывала колдунья. - Ты ждешь, что я брошусь наутек, будто дичь, которую ты стреляешь в этом лесу, - тихо проговорила она, с явной запинкой, будто слова были как острые косточки и застывали у нее между зубов, и посмотрела в его лицо непривычно прямо и очень уж внимательно, словно пытаясь отыскать в нем что-то, уже известное ей, - хотя ты сам сбежал сюда, словно мальчик в поисках матери. Твои люди, - она кивнула туда, откуда до этого до них донеслись звуки гуляний - те, к которым ты ушел, после того, как умерла Хёг, тебе отвратительны. Ты пытаешься убедить себя, что жалеешь их, а не презираешь, когда на самом деле это одно и то же. И этот праздник, сегодняшняя ночь. Ты знаешь, что он в действительности значит, и чего в такие ночи делать не следует, но ты не пытаешься ни уберечь их от их же глупости, ни поддержать: все на что тебя хватает, это спрятаться здесь. Потому что ты никогда не считал себя частью их невежества, и в то же время тебе не настолько не наплевать на них, чтобы его прекратить. Вот от каких мыслей ты бежишь и почему оказался сегодня у моего порога. И вот почему ты так стараешься напомнить мне, что можешь сделать со мной. Она резко отвернулась и потянулась куда-то вглубь полок с утварью, с грохотом выудила оттуда вырезанную из дерева чашку, нервным движением водрузила ее на стол между ними. - Можно подумать, я не помню этого, - признание сорвалось с ее губ с судорожным выдохом, пока взгляд оставался прикован к танцующим в очаге языкам пламени. Тонкие пальцы легли на рукоять котелка: огонь больше не был способен навредить её коже - в отличие от мужчины, сидящего напротив. - Цветы бузины, - пробормотала она будто бы себе под нос, наливая отвар и протягивая ему, - поможет снять твой жар. Иро с удивлением прислушался к терпко-пряному запах детства, разносящийся от предложенной ему чашки, и опустил глаза. Бледная маленькая ладонь отчетливо дрожала.